Картинки вены резаные

картинки вены резаные картинки вены резаные картинки вены резаные

Картинки Вены Резаные

3. Цветы появились в доме лисбонов позднее положенного срока.

Из-за щекотливого оттенка понесенной ими утраты большинство людей решили не посылать венков и букетов в зал для прощания, и вообще многие не спешили делать заказы, поскольку не знали еще, следует ли переждать катастрофу, храня молчание, или же отнестись к ней так, словно смерть сесилии была вполне естественной. В итоге, однако, каждый что-то послал – венок белых роз, букетик орхидей, плакучие пионы. Питер лумис, развозивший заказы, говорил, что цветы буквально заполонили гостиную лисбонов. Букеты лавинами обрушивались со стульев и, никем не потревоженные, оставались лежать на полу. «их даже не ставили в вазы», – негодовал питер. Многие остановили выбор на готовых карточках с надписью: «сочувствуем» или «примите наши соболезнования», но те, кто гордился происхождением от первых поселенцев и привык по любому случаю посылать письма, потрудились над личным выражением скорби. Миссис бердс воспользовалась цитатой из уолта уитмена, которую мы еще долго шептали друг другу: «все идет вперед и вперед, ничто не погибает. Умереть – это вовсе не то, что ты думал, но лучше». [4] перед тем как подсунуть открытку под дверь лисбонов, чейз бьюэлл заглянул, что написала его мать. Там было: «не представляю себе, что вы сейчас чувствуете. Даже и притворяться не стану». Лишь очень немногие отважились лично принести картинки балерины силуэт соболезнования.

картинки вены резаные

Мистер хатч и мистер питерc порознь заходили для этого к лисбонам, но их отчеты мало в чем расходятся. Мистер лисбон пригласил обоих пройти в дом, но прежде чем они смогли затронуть болезненную тему цели своего визита, он усадил каждого перед телевизором, где шел бейсбольный матч. «да он только об игре и трещал, – говорил мистер хатч. – черт, да я сам был в колледже подающим. Пришлось объяснять ему самые простые вещи. Начать с того, что он все нахваливал миллера, а тот и бегать-то толком не мог. Я забыл, ради чего явился». Мистер питере добавил: «парень наполовину отсутствовал. Он все крутил ручку настройки цвета, так что поле стало практически синим. Потом отходил и садился.

картинки вены резаные

И тут же вскакивал снова. Явилась одна из девиц – их можно хоть как-то различать? – и принесла нам по пиву. Хлебнула из отцовской банки и только потом отдала». Оба так и не заговорили о случившемся. «мне хотелось, действительно хотелось, – пояснил мистер хатч, – да все как-то было некстати». Отец муди выказал большую настойчивость. Пригласив духовника пройти в дом, мистер лисбон предложил ему, как и остальным, сесть перед телевизором и посмотреть бейсбол. Через несколько минут, точно по сигналу, мэри принесла им пиво. Но отвлечь священника было не так-то просто. В самом начале второго иннинга он спросил: – может, нам пригласить вашу супругу спуститься? Поболтали бы немного.

картинки вены резаные

Мистер лисбон, сгорбившись, подался к экрану.

– боюсь, сейчас она никого не принимает. Нездорова. – она примет своего духовника, – возразил отец муди и решительно встал. Мистер лисбон поднял два пальца. В картинки вязаные платья глазах его стояли слезы. – отец, – произнес он, – разыгрывают двойную подачу, святой отец! Паоло конелли, алтарный служка, подслушал разговор отца муди с фредом симпсоном. Священник рассказывал хормейстеру о том, как оставил «этого странного человека, да простит меня господь за подобные речи, но он сам создал его таким», и поднялся по лестнице. Признаки запустения уже виднелись в доме там и тут, но пока не шли ни в какое сравнение с тем, во что жилище лисбонов превратилось позднее. Комочки пыли обрамляли каждую ступеньку. На площадке наверху лежал сэндвич с откушенным краем, оставленный кем-то, кому кусок не полез в горло. Поскольку миссис лисбон перестала заниматься стиркой и даже покупать порошок, девушки теперь стирали вручную в ванне, и отец муди, проходя мимо, заметил блузки, брюки и белье, развешанные поверх занавеса.

картинки вены резаные

«звуки были довольно приятные, – сообщил он, – совсем как капли дождя». С пола поднимался пар, насыщенный ароматом жасминового мыла (недели спустя мы попросили продавщицу отдела косметики в «якобсенс» продать нам несколько кусков такого мыла, чтобы самим вдохнуть этот запах). Отец муди постоял у двери ванной, слишком робкий, чтобы войти в эту сырую пещеру, ведущую в обе совместные спальни девочек. Внутри, не будь он священником и оглянись по сторонам, он увидел бы уподобленный царскому трону унитаз, где сестры лисбон прилюдно опорожняли кишечник, и ванну, которую они, набив подушками, использовали как тахту, чтобы две сестры могли возлежать там, глядя на третью, завивавшую волосы. Его взгляду предстали бы загроможденная стаканами и банками из-под лимонада батарея отопления и в силу нужды превращенная в пепельницу большая морская раковина. С двенадцати лет люкс часами курила в ванной комнате, сидя на толчке и выдыхая дым либо в приоткрытую форточку, либо во влажное полотенце, которое впоследствии вывешивала наружу. Но отец муди ничего этого не увидел. Он миновал распахнутую дверь, из которой вырывался воздух тропиков, и только. За его спиной по дому гуляли более прохладные воздушные течения, катавшие по половицам клочья пыли и разносившие тот особый запах семейного очага, которым обладает каждое жилище: дом чейза бьюэлла пах кожей, дом джо ларсона – майонезом, а дом лисбонов, как нам казалось, – подвядшей воздушной кукурузой; впрочем, отец муди, побывавший там уже после того, как череда смертей началась, сказал: «то была смесь запахов похоронного бюро и шкафчика для щеток. Все эти цветы. Вся эта пыль». Ему хотелось вновь оказаться в благоухании жасмина, но он не двигался, прислушиваясь к звукам дождевых капель, постепенно смывавших отпечатки ступней с половых плиток, пока до него не донеслись голоса.

картинки вены резаные

Тогда священник быстро обошел коридор, громко выкликая миссис лисбон, но та не отвечала. Вернувшись к лестнице, он начал было спускаться, но в этот миг увидел сестер через узкую щель приоткрытой двери. «в то время девушки не намеревались повторить ошибку сесилии. Я знаю, все кругом думают, что таков был их план с самого начала, а мы пустили все на самотек, но тогда они были столь же потрясены трагедией, как и я сам». Отец муди тихонько постучал в дверь и попросил разрешения войти. «сестры сидели на полу, все вместе, и я сразу увидел, что совсем недавно они плакали. Наверное, собрались поболтать или погоревать вместе. Кругом лежали подушки. Не хочется этого говорить, и я помню, что упрекнул себя тогда за подобную мысль, но ошибиться было невозможно: они перестали мыться». Мы поинтересовались у отца муди, обсуждал ли он с девушками смерть сесилии или их скорбь по сестре, но он ответил отрицательно. «я пытался заговорить об этом пару раз, но они не поддержали разговор.

картинки вены резаные

По опыту я уже знал, что давить не стоило.

Для подобных бесед следует выбрать нужное время и дождаться отклика сердец». Мы попросили выразить в нескольких словах его впечатление о состоянии девушек на тот момент, и он ответил: картинки бумажные города «потрясены, но не сломлены». * * *. В первые дни после похорон наш интерес к сестрам лисбон только нарастал. К их личной привлекательности добавилась новая загадка, мистика утонченно безмолвного страдания, заметного по голубоватым припухлостям у них под глазами или по тому, как порой они замирали на полушаге, опустив лицо и качая головой, словно бы разойдясь во мнениях с самой жизнью. Скорбь гнала их прочь из дома. До нас доходили рассказы о сестрах, бесцельно бродивших по истленду, по ярко освещенной аллее с трепетом ее фонтанов и запахом жареных сосисок, насаженных на колья меж раскаленных решеток. Время от времени они касались кончиками пальцев то блузки, то платья в магазинчиках, но никогда ничего не купили. Вуди клабо видел, как люкс лисбон разговаривала с байкерами, устроившими свою стоянку неподалеку от магазина «хадсонс». Один из мотоциклистов предложил ей прокатиться, и, посмотрев в сторону дома, до которого было никак не меньше десяти миль, люкс ответила согласием. Усевшись позади, она обхватила этого парня за пояс. Привычно взбрыкнув, тот запустил двигатель.

картинки вены резаные

Позже люди видели, как люкс возвращалась домой пешком, неся туфли в руке. В подвале у кригеров мы лежали на полоске неиспользованного линолеума и придумывали все новые способы, как утешить сестер лисбон. Одни из нас мечтали поваляться с ними в траве, другие – сыграть им на гитаре, спеть для них. Пол балдино хотел отвезти их всех на пляж, чтобы каждая хоть немного загорела. Чейз бьюэлл, под влиянием своего ударившегося в богословие отца, объявил, что девушки нуждаются в «помощи, идущей не от мира сего». Но когда мы поинтересовались, что он хочет этим сказать, пол ответил: «ничего». В любом случае, когда сестрам лисбон случалось пройти мимо, мы часто находили пола скорчившимся под деревом. Его глаза были закрыты, а губы беззвучно шевелились. Но отнюдь не все были поглощены мыслями о девушках. Еще до похорон сесилии кое-кто из жителей не мог рассуждать ни о чем, кроме грозящей нам опасности в виде ограды, на которую сесилия спрыгнула. «этот несчастный случай непременно должен был произойти, – говорил мистер франк, работавший в страховом агентстве. – увидев этот забор, ни один агент не выписал бы полис».

картинки вены резаные

«наши дети тоже могут спрыгнуть на него», – за чашечкой кофе уверяла подруг миссис заретти после воскресной мессы. Вскоре после этого несколько отцов семейств взялись выкопать это сооружение своими силами, причем совершенно бесплатно. Выяснилось, что ограда стояла на земле, принадлежащей бейтсам. Мистер бак, адвокат, договорился с мистером бейтсом о том, чтобы снести ограду, но с мистером лисбоном не встречался вовсе. Все, разумеется, посчитали, что лисбоны будут лишь счастливы, если та исчезнет из-под окон. Мы крайне редко видели, чтобы наши отцы, в тяжелых рабочих ботинках, копались в земле, орудуя свежеприобретенными резаками для корневищ. Ограда сопротивлялась, и они вели борьбу в едином порыве, с полной отдачей, с надрывом – как морские пехотинцы, водрузившие флаг на иводзиме. [5] то была величайшая демонстрация объединенных усилий соседских домов, какую мы только могли припомнить: все эти адвокаты, доктора наук и банкиры трудились в траншее рука об руку, а наши матери выносили им бутылки с оранжадом, и эпоха на мгновение вернула себе давно минувшее благородство. Даже воробьи на проводах телефонных линий, казалось, взирают на них с нескрываемым уважением.

картинки вены резаные

Автомобили не проезжали мимо, не замедлив хода.

Заводской смог над городом придавал работающим мужчинам сходство с вгрызавшимися в породу рудокопами, но время перевалило за полдень, а они пока так и не сумели вытащить ограду. Мистеру хатчу пришла в голову мысль перепилить решетку, как это делали санитары, и какое-то время мужчины пилили ее по очереди, но их руки, привыкшие разве что перекладывать бумаги, быстро уставали. В итоге они примотали ограду к полноприводному «бронко» дядюшки такера. Отсутствие у такера водительской лицензии, кажется, никого не волновало (инструктор по вождению всякий раз чуял в его дыхании перегар; даже если дядюшка такер не брал в рот ни капли уже целых три дня, экзаменаторы улавливали алкоголь, испарявшийся из пор его кожи). Наши отцы просто крикнули: «жми! », дядюшка такер втопил педаль акселератора, но ограда даже не шелохнулась. К наступлению вечера они оставили всякие попытки стронуть ее с места и скинулись, чтобы нанять профессиональных буксировщиков. Спустя час подъехал одинокий работник в грузовике-тягаче, зацепил за ограду крюком, нажал кнопку, заставившую вращаться его громадную лебедку, и убийственный забор выскочил из ямы с глубоким вздохом неохотно выпустившей его земли. «кровь до сих пор видна», – заметил энтони теркис, и мы тоже пригляделись: не проявилась ли кровь, невидимая на пике ограды в момент самоубийства, спустя столько времени? Кто-то заметил ее следы на третьем пруте с краю, кто-то – на четвертом, но увидеть их было так же маловероятно, как и обнаружить окровавленную лопату на обложке «эбби роуд», где буквально все указывало на одну простую истину: пол мертв. [6].

картинки вены резаные

Никто из лисбонов не помогал сражаться с оградой. Время от времени, впрочем, мы замечали в окнах быстро исчезавшие лица. Едва тягач вытянул забор из ямы, мистер лисбон собственной персоной вышел из боковой двери и сложил садовый шланг аккуратными кольцами. К траншее он и близко не подошел, только поднял руку в соседском приветствии и вернулся в дом. Рабочий привязал секции ограды к грузовику и (получив за это наличными) разворотил мистеру бейтсу газон. Мы были потрясены тем, что наши родители позволили подобное святотатство, в то время как обычно незначительного посягательства на целостность лужаек бывало достаточно, чтобы вызвать копов. Теперь же мистер бейтс не стал возмущаться и не записал номер грузовика, миссис бейтс (заплакавшая, когда мы запустили фейерверк на ее клумбе с лучшими тюльпанами в штате) не произнесла ни слова, да и наши собственные предки тоже смолчали, – вот тогда мы и ощутили, насколько же все они стары, насколько привычны к травмам, кризисам и войнам. Мы поняли, что устройство мира, поддерживаемое ими ради нас, не походило на тот миропорядок, в который они сами по-настоящему верили, и что после всех трудов и нытья о ползучих сорняках, их распрекрасные газоны были им попросту до лампочки. Когда грузовик с лебедкой скрылся из виду, наши отцы в последний раз сгрудились над ямой, разглядывая извивавшихся там дождевых червей, гнутые ложки и камень, в котором полу литтлу померещился наконечник индейской стрелы. Опираясь на лопаты, они платками вытирали пот со лбов, хотя сами ничего и не добились. Каждый почувствовал себя намного лучше, будто вода в озере вдруг очистилась от грязи, или воздух стал чище, или бомбы вероятного неприятеля рассыпались на части, все до единой. Мало что могло уберечь нас от напастей, но ограда у дома лисбонов, по крайней мере, исчезла навсегда.

картинки вены резаные

Несмотря на варварское разорение газона, мистер бейтс как ни в чем не бывало подровнял ему края, а престарелая чета хессенов выбралась в свою увитую плетьми винограда беседку выпить по бокалу десертного вина. Как всегда, на головах у обоих немцев красовались альпийские шапочки (у мистера хессена ее украшало крохотное зеленое перышко), а на поводке сопел шнауцер. Над старой четой лопались спелые виноградины. Сгорбленная спина миссис хессен то пропадала, то вновь вырастала над буйными розовыми кустами, которые та опрыскивала. В какой-то момент мы посмотрели на небо и увидели, что последние в этом сезоне мошки уже погибли. Воздух казался уже не коричневым, но голубым. С помощью кухонных метелок мы смели насекомых со столбов, с окон, с проводки. Мы набили ими большие пакеты – тысячами и тысячами крошечных телец с крыльями из шелка-сырца, и тим вайнер, наш мыслитель, нашел определенное сходство между брюшками нашей мошкары и хвостами омаров. «они поменьше, – объяснил тим, – но принципиальной разницы в строении нет. Омары относятся к phylum arthropoda, как и все насекомые.

картинки вены резаные

Они, в общем, тоже жуки. А крылатые мошки – это единственные омары, научившиеся летать».

Никто так и не взял в толк, что это нашло на нас в том году и почему мы вдруг так возненавидели покрывшую нашу жизнь корку из мертвых мошек. В общем, в какой-то момент мы уже не могли выносить всю эту летучую пакость, пленкой затянувшую бассейны в наших дворах, забившую наши почтовые ящики, измаравшую звезды на наших флагах. Совместный акт уничтожения ограды заставил и нас сообща подметать, таскать пакеты, поливать. Метлы шуршали во всех направлениях, и бледные призраки мошкары серыми хлопьями опадали со стен. Мы рассматривали их сморщенные старческие личики, растирали их меж пальцами, пока в воздухе не появлялся слабый запах рыбы. Мы пытались жечь их, но они не желали гореть (и это делало их еще мертвее). Мы околачивали кустарник, выбивали ковры, на полную катушку включали автомобильные «дворники». Мошкара забила водостоки, и ее приходилось палками проталкивать внутрь. Скорчившись над отверстиями слива, мы прислушивались к шуму бегущей под городом реки.

картинки вены резаные

Мы бросали туда камни и старались не дышать, ожидая всплеска. Закончив уборку собственных домов, мы не остановились на этом. Едва наши стены очистились, мистер бьюэлл отправил чейза смести мошек с дома лисбонов. Благодаря своим религиозным убеждениям, мистер бьюэлл нередко и сам проходил эту «лишнюю милю» – работая граблями, не считал зазорным на десяток футов углубиться на территорию соседей, хессенов, счищал снег с их дорожки и даже разбрасывал по ней соль. Для него не казалось странным послать чейза вычистить дом и двор лисбонов, даже если они и жили не рядышком, а через улицу. Поскольку в этой семье росли только дочери, мальчики и мужчины и прежде вызывались подсобить мистеру лисбону, скажем, оттащить со двора сбитые ударом молнии ветки, – так что, когда чейз приблизился к дому, подняв метлу над головой, словно та была белым флагом капитуляции, никто и словечка не сказал. Затем, однако, мистер кригер попросил кайла поработать щеткой, а мистер хатч выслал на подмогу ральфа – так что вскоре все мы собрались во дворе лисбонов, обметая стены метлами и прилежно сцарапывая с них невесомые хитиновые скорлупки. Мошкары здесь было даже побольше, чем у нас, налет на стенах достигал толщиной дюйма, и пол балдино огорошил нас загадкой: «что это – пахнет рыбой и тает во рту, но не рыба? ». Стоило нам подойти к окнам лисбонов, как наши новые невысказанные чувства по отношению к сестрам напрямую заявили о себе. Смахивая насекомых, мы увидели в кухне мэри лисбон с пачкой макарон с сыром от «крафта» в руках. Казалось, она не может решиться вскрыть ее.

картинки вены резаные

Мэри изучила указания по приготовлению, перевернула коробку, уставилась на яркую этикетку, но потом все-таки вернула ее на полку. Прижимаясь лицом к стеклу, энтони теркис протянул: «должна же она съесть хоть что-нибудь». Постояв, мэри вновь достала коробку. Исполненные надежды, мы ждали дальнейших действий, но она развернулась и исчезла из нашего поля зрения. Снаружи успело стемнеть. Вокруг один за другим загорались огни, но дом лисбонов был погружен во тьму. Обстановка комнат потускнела, и вскоре стекла не выдавали уже ничего, кроме отражений наших собственных лиц. Было лишь девять часов, но люди, похоже, говорили правду: после самоубийства сесилии лисбоны едва могли дождаться наступления сумерек, чтобы забыться сном. В окне спальни на втором этаже три церковные свечи бонни, дрожа, рассеивали красноватое мерцание, но в остальном дом будто бы впитал в себя ночные тени. Стоило нам повернуться к нему спиной, и спрятавшаяся в своих укрытиях живность завела обычную стрекотню, летевшую, казалось, со всех сторон. Все называют их сверчками, но нам ни разу не удавалось поймать хоть одного в опрыскиваемых химикатами кустах или в свежескошенной траве, так что никто из нас не представлял себе, как они выглядят.

картинки вены резаные

Для нас эти жучки так и остались чем-то бестелесным; сверчок – это не более чем звук его песни.

А ведь наши родители водили с ними более тесное знакомство. Песнь сверчка, очевидно, не казалась им всего лишь механическим скрежетом. Она летела отовсюду, но непременно с высоты чуть выше или чуть ниже наших голов, и всегда заставляла предположить, что мир насекомых куда более насыщен сложными чувствами, чем наш собственный. Когда мы стояли во дворе, прислушиваясь к сверчкам, завороженные их трелями, из боковой двери выскользнул мистер лисбон и поблагодарил нас за помощь. Нам показалось, что в волосах отца сесилии прибавилось седины, но скорбь по дочери никак не отразилась на звуке его высокого голоса. На нем был рабочий комбинезон со следами опилок на колене. «можете воспользоваться шлангом, если хотите», – разрешил он и проводил взглядом проезжавший мимо фургон с надписью «хорошее настроение». Кажется, это зрелище вызвало в мистере лисбоне какие-то воспоминания, потому что перед тем, как вернуться в дом, он то ли улыбнулся, то ли моргнул – трудно сказать, что именно промелькнуло на его лице. Мы последовали за ним – спустя уже много лет – призраками собственных расспросов. По всей видимости, войдя в дом, мистер лисбон увидел вышедшую из столовой терезу.

картинки вены резаные

Она набивала рот конфетами («м&ms», судя по цвету), но прекратила это занятие, увидев отца. Все, что уже оказалось во рту, тереза проглотила не жуя. Ее высокий лоб блестел в свете уличных фонарей, а губы сердечком казались меньше, ярче и более правильной формы, чем мистер лисбон мог припомнить, – особенно по контрасту с немного оплывшими в последнее время щеками и подбородком. На ресницах терезы виделись комочки слизи, словно совсем недавно кто-то заклеивал ей глаза. В этот момент у мистера лисбона появилось ощущение, что перед ним стоит совершенно чужой человек, что он едва ли знает, кто такая тереза, что дети – лишь незнакомцы, временно разделяющие жилье с родителями; тогда он шагнул вперед, чтобы познакомиться с дочерью. Опустил руки на плечи терезе, но сразу же уронил их. Дочь отбросила с лица волосы, улыбнулась и стала медленно подниматься по лестнице. Мистер лисбон исполнил привычный вечерний ритуал: проверил, закрыта ли парадная дверь (не закрыта), выключен ли свет в гараже (выключен) и не осталось ли на кухне зажженной конфорки (не горела ни одна). Он потушил свет в уборной на первом этаже, где обнаружил корректирующую зубную скобку кайла кригера: она лежала там с тех пор, как кайл вынул ее изо рта, чтобы съесть ломоть пирога на той памятной вечеринке. Мистер лисбон промыл скобку водой и хорошенько осмотрел точно подогнанную к нёбу кайла розовую створку раковины, повторяющие выступы его десен углубления в пластике и согнутый в нужных местах проволочный полукруг передней части (с отчетливыми следами от плоскогубцев), осуществлявший тщательно выверенное давление на зубы. Мистер лисбон понимал, что родительский и соседский долг повелевают ему упаковать скобку в футляр на молнии, позвонить кригерам и сообщить, что их дорогостоящее приспособление найдено и находится в надежных руках. Подобные поступки – простые, человеческие, добрые, великодушные – служат опорой жизни в обществе, позволяя человеку чувствовать себя комфортно среди ему подобных.

картинки вены резаные

Всего несколько дней тому назад мистер лисбон еще был способен именно так и поступить. Но теперь он, подержав скобку в руках, уронил ее в унитаз. Нажал ручку слива. Борясь с разыгравшейся стихией, скобка исчезла в фарфоровом зеве, но, когда поверхность воды успокоилась, с победной издевкой всплыла наверх. Мистер лисбон подождал, пока бачок не заполнится вновь, и снова нажал на слив, но эффект был прежним. Точная копия мальчишеского рта словно бы отказывалась тонуть, скользя по гладким белым утесам. В эту минуту что-то шевельнулось на периферии зрения мистера лисбона: «мне показалось, там кто-то был, но, обернувшись, я ничего не увидел». Ничто не привлекло его взгляд и позднее, когда он вернулся из холла в прихожую и поднялся по лестнице. Оказавшись на втором этаже, мистер лисбон прислушался под дверью, но до него донесся лишь сонный кашель мэри да мурлыкание люкс, шепотом подпевавшей приемнику. Он вошел в уборную сестер. Луна выкатилась на небо, и ее луч проник в окно, слегка осветив зеркало. Среди смазанных отпечатков ладоней зиял начисто вытертый овал, где девушки пристально изучали свое отражение, – а над самим зеркалом бонни приклеила кусочком липкой ленты белого картонного голубка.

Мистер лисбон разжал губы, состроив гримасу, и ясно увидел в овале, что один из мертвых клыков у него во рту успел основательно пожелтеть.

Двери в общие спальни девушек были прикрыты не плотно, и оттуда доносились невнятное бормотание вперемешку с размеренным шелестом дыхания. Он прислушивался к этим звукам, как если бы те могли сообщить ему о чувствах девушек и о том, как можно утешить дочерей. Люкс выключила радио, и наступила тишина. «я не мог войти, – признался нам мистер лисбон годы спустя. – не знал, что сказать». И лишь выскользнув из ванной, чтобы самому забыться сном, мистер лисбон увидел призрак сесилии. Она стояла в собственной спальне, успевшая каким-то образом избавиться от душившего ее в гробу кружевного воротничка и вновь надеть свадебное платье. «окно все еще было распахнуто, – рассказывал мистер лисбон. – по-моему, никто просто не догадался притворить его. Мне все стало вдруг ясно. Я понял, что должен немедленно закрыть окно, иначе сесилия вечно будет бросаться вниз».

Если верить воспоминаниям мистера лисбона, он даже не вскрикнул. Он вообще не хотел разговаривать с тенью дочери, не желал знать, почему та покончила с собой, не собирался просить у нее прощения или устраивать ей нагоняй. Он просто метнулся к окну, пробежав мимо сесилии, чтобы поскорее закрыть его. Впрочем, сделав это и обернувшись, он ясно увидел, что призраком оказалась бонни, завернутая в простыню. «не волнуйся, – тихо произнесла она. – ограды больше нет, ее снесли». * * *. В своей записке, выведенной отточенным за годы учебы в цюрихе искусным почерком, доктор хорникер пригласил мистера и миссис лисбон на повторное собеседование, но они так и не явились. Вместо этого, судя по нашим наблюдениям в конце того лета, миссис лисбон вновь обрела контроль над домом, тогда как мистер лисбон словно растворился в тумане, окончательно уступив инициативу супруге.

Вновь представ перед нами впоследствии, он имел сконфуженный, робкий вид человека не от мира сего. К концу августа, в те несколько недель подготовки к школе, он стал покидать дом через дверь на заднем дворе, будто украдкой. Его машина завывала в гараже и, стоило подняться автоматической двери, нерешительно выбиралась наружу из его недр, припадая на бок, словно пес с перебитой лапой. Сквозь ветровое стекло нам был виден сидящий за рулем мистер лисбон с еще влажными волосами и иногда с разводами крема для бритья на щеках – но лицо его ровным счетом ничего не выражало вплоть до момента, когда в конце подъездной дорожки выхлопная труба высекала сноп искр из асфальта (что происходило всякий раз). В шесть часов вечера он возвращался домой. Дверца гаража, содрогаясь, ползла вверх, чтобы впустить его, – и мы больше не видели мистера лисбона, пока на следующее утро удар выхлопной трубы не объявлял о его отъезде на работу. Сестер лисбон вообще не было видно – за исключением того единственного случая, когда мэри без предварительного звонка объявилась в стоматологическом кабинете доктора бекера. Наша беседа с ним, состоявшаяся через много лет, проходила под беззвучный хохот десятков гипсовых слепков с зубов, расставленных на всеобщее обозрение за стеклами шкафов. Каждый слепок имел бирку с именем несчастного ребенка, которого когда-то заставили набить рот гипсовой кашей, и при виде этих экспонатов сразу ожили наши воспоминания о средневековых пытках, перенесенных в кресле того или иного дантиста. Таким образом, мы далеко не сразу смогли сосредоточиться на словах доктора бекера, вновь ощутив холод его щипцов на своих коренных зубах и натяжение резиновой повязки, крепко прижавшей нижнюю челюсть к верхней. Наши языки задергались во ртах, нащупывая оставленные скобками старые рубцы и давно заросшие мягкой плотью углубления в деснах на месте удаленных зубов; даже пятнадцать лет спустя мы ощутили сладковатый привкус крови.

Но доктор бекер продолжал говорить: «я запомнил мэри, потому что она пришла на прием без родителей.

Ни один ребенок не делал этого раньше. Когда я поинтересовался, что ей угодно, она сунула в рот два пальца и приподняла верхнюю губу. Потом спросила: „сколько? “ беспокоилась, что родители окажутся не в состоянии заплатить по счету». Доктор бекер отказался назвать мэри лисбон точную сумму. «приходи с матерью, и мы все обсудим», – сказал он. Честно говоря, возиться пришлось бы долго, поскольку у мэри, как и у других сестер, выросло два лишних клыка. Разочарованная, она улеглась в кресло и подняла ноги на подставку, прислушиваясь к журчанию струйки воды, набиравшейся по тонкой стальной трубочке в чашку для полоскания. «мне пришлось оставить ее в кресле, – рассказал доктор бекер. – меня уже ждали пятеро юных пациентов.

Потом помощница рассказала мне, что слышала плач девочки». Сестры лисбон не появлялись вместе на людях вплоть до общего собрания школы. 7 сентября, в день, когда прохлада омрачила все надежды на бабье лето, мэри, бонни, люкс и тереза пришли в школу – так, словно вообще ничего не произошло. Потеря заставила их сомкнуть строй, но мы все же сумели усмотреть новые различия меж сестрами, и ощущение, что если мы будем очень внимательны, то сможем подобраться к самой сути – приблизиться к пониманию владеющих девушками чувств и разобраться, кто они такие, – уже не оставляло нас. Миссис лисбон не ходила с дочерьми за новыми школьными костюмами, так что на них были прошлогодние. Строгие платья были чересчур тесны им (вопреки всему девушки продолжали развиваться физически), и это, кажется, смущало сестер. В надежде отвлечь взгляды мэри украсила себя браслетом из нанизанных на леску деревянных ягод клубники – того же пылающего цвета, что и ее шарф. Юбка в шотландскую клетку оказалась слишком коротка для люкс и открывала не только ее обнаженные колени, но и по дюйму каждого бедра. На бонни было нечто напоминающее плащ-палатку, с причудливыми извивами отделки по кайме. Тереза же надела белое платье, похожее на лабораторный халат.

Так или иначе, сестры вошли в сразу зашушукавшийся актовый зал единой группой с гордо поднятыми головами. Бонни собрала единственный букетик поздних одуванчиков на лужайке возле школы и теперь щекотала ими щеки люкс, проверяя, любит ли та масло, – игра старая как мир. Недавнее потрясение не оставило на лицах девушек явного следа, но, рассевшись, они оставили меж собой один пустой складной стул, словно сохраняя его за сесилией. Девушки не пропустили ни дня уроков, как, впрочем, и сам мистер лисбон, преподававший с прежним энтузиазмом. Он продолжал вытягивать из учеников ответы, делая вид, будто намерен придушить их, и с лихорадочной быстротой царапал на доске уравнения в окружении облачка меловой пыли. Во время перерыва на ленч, однако, он уже не удалялся в учительскую, но ел в классе, за своим столом, принося туда из школьного кафетерия яблоко и блюдце творога. В его поведении появлялись и иные странности. Так, мы замечали, что во время прогулок по научному крылу он беседует с ползучими растениями, свесившими плети с «геодезических» [7] оконных проемов. По прошествии первой недели занятий он стал читать свои лекции, не поднимаясь с вращающегося стула: он то подкатывал на нем поближе к доске, то отъезжал к столу, оправдываясь повышенным содержанием сахара в крови. После уроков, в качестве помощника тренера по бейсболу, он стоял позади ворот и выкрикивал счет матча; когда же тренировка подходила к концу, брел по размеченному мелом полю, собирая брошенные учениками мячи в грязную холщовую сумку. Мистер лисбон подъезжал к школе в одиночестве, на час раньше спавших до последнего дочерей, которых доставлял автобус. Зайдя с главного входа, он шагал прямо в свой кабинет мимо оружейной комнаты (атлетическая команда школы называлась «рыцари»), и его встречали все девять планет солнечной системы, закрепленные на панелях под потолком (шестьдесят шесть отверстий в каждом квадрате, если верить джо хиллу конли, который пересчитывал их на уроке).

Планеты удерживались на месте при помощи тонких, почти незаметных белых струн.

Каждый день они поворачивались вокруг своих осей и чуть-чуть продвигались вперед по траекториям: всем этим космосом управлял мистер лисбон, который ежедневно поворачивал рычажок рядом с точилкой для карандашей, предварительно заглянув в астрономические таблицы. Под планетами висели черно-белые треугольники, оранжевые спирали, голубые конусы со снимающимся верхом. На столе мистера лисбона был выставлен в собранном виде куб сома, [8] раз и навсегда туго-натуго заклеенный липкой лентой. Сбоку от доски в проволочных зажимах крепились пять мелков, с помощью которых он мог рисовать нотный стан для секции мужского хора, которую вел. Мистер лисбон преподавал математику уже столько времени, что в его кабинете была даже установлена раковина для умывания. В отличие от отца, сестры лисбон попадали в школу через боковой вход, украшенный клумбой поникших нарциссов, высаживаемых по весне миниатюрной, но прилежной и трудолюбивой супругой директора. Разойдясь по своим шкафчикам в раздевалке, девушки вновь собирались в кафетерии во время перерыва на сок. Прежде джулия фриман считала себя лучшей подругой мэри лисбон, но после самоубийства сесилии они и разговаривать-то перестали. «она была прекрасной подругой, но я больше не могла этого выносить. Мэри меня просто бесила. И потом, к этому времени я уже стала встречаться с тоддом».

По школьным коридорам сестры лисбон проходили с завидным самообладанием, прижав к груди учебники и устремив взгляды в пространство: они видели там что-то, что не дано было узреть нам. Сестры походили на энея, который (как выяснилось после извлечения его из забвения книжной пыли) побывал в подземном царстве, встречался там с мертвыми и вернулся наверх с навсегда поселившейся в груди печалью. Кто мог догадываться, о чем они думают или что чувствуют? Люкс по-прежнему глуповато хихикала, бонни все так же теребила четки, спрятанные в глубине кармана вельветовой юбки, мэри не изменила платьям, которые могла бы примерить и «первая леди», а тереза вновь отказывалась снимать защитные очки в школьных коридорах, – но при этом они потихоньку отдалялись от нас, от других девочек, от собственного отца… мы видели, как они стоят во дворе школы под моросящим дождем, по очереди откусывая от одного пончика, запрокинув головы в небо и постепенно вымокая до нитки. * * *. С сестрами лисбон мы разговаривали урывками, когда каждый добавлял по фразе в общую беседу. Первым был майк оррайо. Его шкафчик располагался по соседству со шкафчиком мэри, и однажды, выглянув из-за приоткрытой дверцы, он поинтересовался: «как дела? » волосы занавесом укрывали опущенное лицо мэри, и майк не понял, был ли услышан, пока та не пробурчала: «нормально». Так и не обернувшись, мэри хлопнула металлической дверцей и поплыла прочь, сжимая в руках стопку учебников. Сделав несколько шагов прочь, она одернула юбку сзади.

На следующий день майк специально подождал ее и, когда мэри открыла шкафчик, добавил еще одну фразу к начатому разговору: «я майк». На сей раз мэри лисбон вполне внятно выдохнула сквозь волосы: «я знаю, как тебя зовут. Мне кажется, я провела в этой школе не меньше всей своей жизни». Майк оррайо хотел сказать еще что-нибудь, но лишился дара речи, когда мэри наконец повернулась к нему и посмотрела в глаза. Он так и стоял там, без толку открывая рот, пока не услышал: «ты ведь не обязан со мной разговаривать». Другим повезло больше. Чип уиллард, любитель побродить по школьному двору после уроков, однажды подошел к люкс, когда та сидела, нежась на солнышке (то был один из последних теплых дней в году), и у нас на глазах (мы наблюдали из мансарды на втором этаже) присел рядом с ней. На люкс была ее школьная юбка из шотландки и белые гольфы. Туфли-лодочки казались новыми. До того как к ней подошел уиллард, она лениво ковыряла ими землю.

Потом поставила ноги пошире, завела обе руки за спину и, опершись на них, обернула лицо к последним лучам ушедшего лета.

Подойдя, уиллард заслонил ей солнце и о чем-то заговорил. Люкс поставила ноги вместе, почесала коленку и снова встала поудобней. Уиллард опустился на мягкую землю. Ухмыляясь, он подался к люкс и, хотя нам ни разу не доводилось слышать из его уст что-либо разумное, умудрился рассмешить ее. Кажется, он знал, что делает, и мы были поражены глубиною знаний, обретенных в подвалах и на дешевых местах кинотеатров, – этим жизненным опытом малолетнего правонарушителя. Он раскрошил сухой лист над головою люкс. Невесомые частички опустились ей за шиворот, и она стукнула уилларда. Не успели мы опомниться, как эти двое уже направлялись за школу, мимо теннисных кортов, по мемориальной вязовой аллее – к нависавшему над школьной территорией забору, отмечавшему границу частных владений по ту сторону. Чип уиллард не был единственным.

Пол уанамейкер, курт сайлс, питер макгуайр, том селлерс и джим чеславски тоже водили дружбу с люкс – по нескольку дней каждый. Давно было известно, что мистер и миссис лисбон не разрешают дочерям ходить на свидания, а миссис лисбон в особенности не поощряет танцы, романтические прогулки и широко бытующее мнение, будто подросткам следует дозволять тискать друг дружку на задних сидениях родительских автомобилей. Краткие моменты обретения благосклонности люкс лисбон так и оставались среди нас тщательно скрываемой тайной. Они пускали ростки в мертвенном безвременье школьных коридоров, расцветали по дороге к питьевому фонтанчику и приносили свои невзрачные плоды в каморке высоко над актовым залом, среди неудобно расставленных театральных прожекторов и мотков кабеля. Ребята встречались с люкс, когда та выходила из дому по поручению и с милостивого разрешения родителей, в просвете меж прилавками аптеки, пока миссис лисбон дожидалась возвращения дочери в машине, и однажды – при особенно дерзком рандеву – в самом семейном авто: свидание длилось те пятнадцать минут, что миссис лисбон простояла в очереди в банке. Но парни, водившие компанию с люкс, всегда были самыми тупыми, самыми себялюбивыми, самыми пришибленными в собственных семьях, и потому представляли собой сомнительные источники сведений. Неважно, о чем мы спрашивали; они всякий раз отвечали нам бесстыдными замечаниями вроде: «у девчонки все на месте. Уж ты мне поверь» или: «хочешь знать, что между нами было? Понюхай мои пальцы, кореш». То, что люкс соглашалась встречаться с ними под защитой лощин и зарослей школьного двора, лишь подчеркивало общее расстройство ее чувств. Мы интересовались, упоминала ли она о сесилии, но развращенные ухажеры непременно отвечали, что вовсе не занимались там болтовней, если мы догадываемся, о чем это они толкуют. Единственным, кто близко сошелся с люкс в те месяцы и на кого стоило положиться, был трип фонтейн, но исповедываемые им понятия о чести продержали нас в неведении все эти годы.

Всего за полтора года до начала самоубийств трип сбросил детский жирок, к великой радости окружающих девочек и женщин. Поскольку все мы знали его как пухлого мальчишку, чьи зубы вечно высовывались из вечно приоткрытого, что-то бормочущего рта, похожего на пасть глубоководной рыбы, мы были последними, кто осознал произошедшую с ним метаморфозу. Вдобавок все наши отцы, старшие братья и престарелые дядюшки в один голос уверяли, будто для парней внешность не имеет никакого значения. Мы не подозревали о зревшей в наших рядах мужской красоте, считая к тому же, что грош ей цена, – до тех самых пор, пока все до единой девушки, которых мы знали, а вместе с ними и их матери, не влюбились в трипа фонтейна. Их увлечение было немым, но очевидным: будто тысяча маргариток поворачивали головки вслед солнцу. Поначалу мы едва замечали смятые записки, брошенные в прорезь дверцы на шкафчике трипа, да и не придавали значения экваториальным бризам, вызванным разгоряченной кровью, преследовавшей его в коридорах. В конце концов, однако, мы столкнулись с толпами умненьких девиц, вспыхивавших при приближении трипа или дергавших себя за косички, прогоняя с лица поселившуюся там широкую улыбку, – вот тогда-то мы и осознали, что отцы, братья и дядья лгали нам и что никто и никогда не полюбит нас благодаря хорошей успеваемости. По прошествии лет, на конном ранчо, куда трип фонтейн удалился, чтобы на последние сбережения бывшей жены окончательно избавиться от наркотической зависимости, он вспомнил о страстях, накалившихся добела в пору появления первых волос на его груди. Все это началось во время поездки в акапулько, когда отец трипа отправился прогуляться по пляжу в сопровождении своего возлюбленного, предоставив трипу полную свободу действий, ограниченную лишь владениями отеля (экспонат № 7: фото, сделанное в ходе путешествия; бронзовокожий мистер фонтейн позирует на нем с дональдом, втиснувшись вдвоем на сидение «трона монтесумы», оттененного пальмами шезлонга во внутреннем дворике отеля). В безалкогольном баре трип встретил недавно разведенную джину десандер, которая угостила мальчишку первой пиноколадой [9] в его жизни. Джентльмен с рождения, трип фонтейн по возвращении домой поделился с нами лишь самыми благопристойными сведениями о жизни джины десандер: она работала крупье в лас-вегасе и научила его выигрывать в очко, писала стихи и употребляла в пищу сырые кокосовые орехи, извлекая мякоть швейцарским армейским ножом.

И только годы спустя, ощупывая уходящую к горизонту выжженную степь загубленными глазами (его рыцарственное благородство было бессильно защитить честь женщины, которой к этому времени было уже далеко

за пятьдесят), трип признался, что именно с джиной десандер он «впервые возлег». ...Это многое объясняло. Это объяснило, почему трип никогда не снимал с шеи ожерелье из ракушек – ее подарок. Это объяснило, почему над его кроватью висел плакат с изображением окруженного брызгами счастливчика, несущегося по бухте акапулько за моторной лодкой. Это объяснило резкую перемену в манере трипа одеваться, наступившую за год до серии самоубийств: приличествующие школьнику рубашки и брюки сменились дорогими ковбойскими костюмами, сорочками с перламутровыми пуговицами, цветастыми накладными карманами и сборками на плечах. Каждый предмет подбирался так, чтобы в итоге создать образ, сходный с обликом мужчин лас-вегаса, что стояли под ручку с джиной десандер на извлеченных из бумажника фотографиях, которые она показывала трипу во время длившегося семь дней и шесть ночей совместного комплексного тура. В свои тридцать семь джина десандер сумела разглядеть за непривлекательной внешностью пухленького, обутого в кеды трипа фонтейна дремавшую внутри изрядную порцию мужественности и за неделю, проведенную с ним в мексике, умело обтесала его, придав мальчишке облик мужчины. Мы могли только воображать себе сцены, разыгрывавшиеся в ее гостиничном номере, когда трип, хмелея от разведенного алкоголем ананасового сока, смотрел на то, как джина десандер с быстротой автоматной очереди сдает колоду в центре расстеленной кровати. Раздвижная дверь на маленький бетонный балкончик в ее номере застряла, сойдя с рельсов, и трип, чувствуя себя мужчиной, пытался починить ее. Журнальные столики и кухонная стойка завалены свидетельствами вчерашней вечеринки – пустыми бокалами, палочками для размешивания тропических коктейлей, обсосанными досуха апельсиновыми корочками.

С обретенным за время каникул загаром трип выглядел, должно быть, примерно так же, как и в конце лета, когда наворачивал круги в своем бассейне: соски как две розовые клубничины, утопленные в жженом сахаре. Красноватая, в легких складках кожа джины десандер пламенела осенней листвой. Туз червей. Десятка треф. Двадцать одно. Ты выиграл. Джина ерошит трипу волосы, сдает по новой. Он так ничего и не открыл нам, никаких подробностей – даже потом, когда все мы уже были достаточно взрослыми, чтобы понять. Но мы и теперь воспринимали все это как чудесное посвящение, подаренное все понимающей милосердной матерью, и, пусть это так и осталось невысказанной тайной, та ночь набросила на плечи трипа романтический плащ героя-любовника. Когда трип фонтейн вернулся из акапулько, мы с недоумением услышали, как его обретший новую глубину голос раздается примерно на фут выше наших собственных голов, оценили (даже и не поняв) его туго обтянувшие зад тесные джинсы, вдохнули его одеколон и сравнили нашу собственную бледную, цвета несвежего сыра, плоть с его загаром. Но сопровождавший трипа мускусный запах, гладкость и маслянистый блеск лица да все еще поблескивавшие в бровях золотые песчинки южных пляжей куда меньше привлекали нас, чем девушек, которые сначала по одной, а затем уже и десятками валились в обморок при виде фонтейна. Трип получил не менее десятка писем, алевших напомаженными оттисками (линии губ уникальны, наподобие отпечатков пальцев).

Он перестал готовиться к экзаменам из-за всех этих девиц, что приходили к нему позаниматься вместе и тут же забирались в постель. Он проводил время, поддерживая загар, бултыхаясь на надувном матрасе в крошечном, немногим больше ванной, бассейне. Девушки не ошибались, выбирая трипа в качестве предмета воздыханий, потому что он был единственным парнем, способным держать рот на замке. По натуре своей трип фонтейн обладал рассудительностью и благоразумием величайших любовников прошлого, соблазнителей похлеще казановы, чьи имена нам не известны оттого, что, в отличие от хрестоматийного персонажа, после них не осталось двенадцати томов воспоминаний. Ни на бейсбольном поле, ни в мужской раздевалке трип никогда не говорил ни об аккуратно обернутых фольгой кусках пирога, что находились вдруг в его шкафчике, ни о лентах для волос, привязанных к антенне его автомобиля, ни даже о тенниске, болтавшейся на шнурке под зеркалом заднего вида, в носке которой лежала безупречно выведенная записка: «счет матча – любовь: любовь. Твоя подача, трип». По коридорам побежала вибрация от произносимого шепотком имени трипа. Тогда как мы звали его меж собой триппером или фонтаном, девчонки только и судачили: трип то да трип се. Все их разговоры крутились вокруг его имени, а когда того назвали первым в номинациях «лучшая внешность», «лучший костюм», «лучший характер» и «лучший спортсмен» (несмотря даже на то, что все мы голосовали против из неприязни, а сам он отнюдь не отличался идеальной координацией), вот тогда-то мы и осознали масштабы девичьей увлеченности. Даже наши собственные матери говорили о его внешности и приглашали трипа заглянуть на обед, не обращая никакого внимания на его сильно отросшие, лоснящиеся волосы.

Прошло совсем немного времени, и он стал жить, как турецкий паша, принимая подношения на своем синтетическом покрывале: добытые из материнских сумочек купюры с небольшим номиналом, пакетики с травкой,

кольца выпускников школы, хрустящий воздушный рис в промасленной бумаге, скляночки с амилнитритом, [10] бутылки «асти-спуманте», [11] всяческие сыры голландского происхождения, изредка – шарики гашиша. ...Девушки приносили ему аккуратно отпечатанные и снабженные примечаниями шпаргалки, собственноручно составленные «выжимки» из учебников, чтобы трип мог одолеть курс, прочитав страницу-другую. Со временем из этих щедрых даров он составил целую экспозицию сигарет с марихуаной – «величайшее курево планеты», причем каждая размещалась в отдельной, специально для нее предназначенной баночке из-под специй. Они были выстроены на краю его книжной полки: от «голубой гавайской» до «красной панамской» со множеством оттенков коричневого между ними, а один из экспонатов выглядел и пахнул, словно кусок грязного ворсистого ковра. Мы ничего толком не знали о девушках, бывавших у трипа фонтейна, – разве то, что они ездили на собственных тачках и непременно вносили в дом что-то, что извлекали из багажника. Все они принадлежали к типу «бренчащих сережек», высветляли челки и носили туфли на пробковой платформе, с завязками вокруг лодыжек. Щелкая жвачкой и улыбаясь, они прямо по газону ковыляли к дому трипа, держа перед собой большие салатницы, прикрытые цветастыми посудными полотенцами. Наверху, в постели, они кормили трипа с ложечки и вытирали ему рот уголком простыни, чтобы потом сбросить салатницу на пол и растаять в его объятиях. Время от времени мимо шествовал мистер фонтейн – либо в комнату дональда, либо на обратном пути оттуда, – но от того, чтобы возмутиться шорохами и скрипами, долетавшими в коридор из-за закрытой двери сыновней спальни, его удерживала предосудительность собственного поведения. Эти двое, отец и сын, жили как соседи по комнате в общежитии.

По утрам, запахнувшись в одинаковые халаты павлиньей расцветки, они натыкались друг на дружку в кухне, вечно ругались из-за не вовремя опустевшей банки кофе, но уже днем вместе бились о борта бассейна, скользя по водной глади, – собратья по духу в одном на двоих поиске великого чувства на этой земле. У отца с сыном был самый великолепный загар во всем городе. Даже рабочие-итальянцы, день за днем трудившиеся на солнце, не могли добиться такого оттенка красного дерева. В сумерках кожа трипа и мистера фонтейна могла показаться почти синеватой, а с одинаково скрученными из полотенец тюрбанами на головах они вообще выглядели близнецами-кришнаитами. Маленький круглый бассейн на заднем дворе их дома упирался в забор, и летящие оттуда брызги окатывали порой соседскую собачонку. Хорошенько натеревшись маслом для младенцев, мистер фонтейн с трипом укладывались на свои надувные матрасы с подголовниками и зажимами для напитков и безмятежно дрейфовали под нашим тускловатым северным небом, словно где-нибудь на коста-дель-сол. Мы наблюдали раз от раза за тем, как они постепенно добиваются насыщенного цвета коричневого крема для обуви. Мы подозревали, что мистер фонтейн подкрашивает волосы в более светлые тона, а белизна его зубов просто била по глазам, все сильней и сильней. На вечеринках девушки, вытаращив глаза, хватались за нас только потому, что мы были знакомы с трипом, – и немного времени спустя мы научились различать в них то же любовное смятение, что терзало и нас самих. Марк питерc, однажды вечером подходивший к своей машине, почувствовал, как кто-то вцепился ему в ногу. Опустив взгляд, он увидел сару шид, которая призналась: ее любовь к трипу настолько сокрушительна, что она не может идти.

Он и сейчас еще помнит панический ужас на ее задранном вверх лице – лице взрослой и вполне здоровой девицы, известной к тому же внушительным размером бюста, лежавшей тогда как колода, беспомощнее безногого калеки, на влажной от росы траве. Никто не знал, как встретились впервые трип фонтейн и люкс лисбон, что они говорили друг дружке при этой первой встрече – или же она проходила в полном безмолвии. Даже годы спустя, описывая их знакомство, трип проявил сдержанность в полном соответствии с клятвами верности, данными тем четыреста восемнадцати девушкам и женщинам, с которыми он занимался любовью на протяжении своей долгой карьеры. Вот его доподлинные слова: «я так и не расстался с этой девчонкой, парни. Даже теперь». В том змеином раю, в той пустыне, где он оказался, под глазами трипа залегла болезненная желтизна, но он зорко смотрел назад, в незрелое прошлое. Мало-помалу, благодаря нашим постоянным подначкам и особенностям состояния, в котором пребывал трип (пытающийся навсегда покончить со своей зависимостью наркоман испытывает потребность говорить не умолкая), нам все же буквально по крупицам удалось собрать воедино историю их любви. Все началось в тот день, когда трип фонтейн ошибся классом и попал на чужой урок истории. На пятой перемене трип имел обыкновение выходить из школы, забираться в свой автомобиль и курить там марихуану – он проделывал это с тем же постоянством, с каким питер петрович, мальчик-диабетик, колол инсулин. Трижды в день петрович являлся в кабинет медсестры за очередной инъекцией: он вводил снадобье собственноручно, как самый трусливый из торчков, но после дозы мог направиться в актовый зал и с потрясающим мастерством сыграть что-нибудь на концертном рояле, словно бы инсулин был настоящим эликсиром гениальности.

Подобно ему, трип фонтейн трижды в день ходил к машине (в десять пятнадцать, в двенадцать пятнадцать и в три пятнадцать) – так, будто часы на его запястье начинали, как у петровича, верещать при насту

плении часа «икс». ...Трип всегда парковал свой «транс-ам» в дальнем конце стоянки, передним бампером к школе, чтобы сразу заметить приближение кого-то из учителей. Отполированный капот, лоснящийся верх и выгнутая задняя часть автомобиля придавали ему вид жука-скарабея, сложенного по всем правилам аэродинамики. Хотя золотистая отделка успела пообтереться, выдавая истинный возраст машины, трип подновил черные гоночные полосы и отдраил блестящие диски на колесах, похожие на холодное оружие. Мягкие кожаные сиденья внутри хранили следы присутствия мистера фонтейна: сразу было видно, куда он откидывал голову, попадая в пробки, – его красители для волос придали коричневой коже красноватый окрас. В салоне еще витал слабый запах «бутс-энд-сэддл», освежителя воздуха для автомобилей, которым он пользовался, хотя аромат мускуса и сигареток трипа проступал куда сильнее. Двери гоночного автомобиля закрывались герметически, и трип говаривал, что в машине улет мощней, поскольку дышать приходится запертым внутри дымом. Каждый перерыв на сок, на ленч и на обед трип проводил в своей курильне, своей паровой бане: неспешной походкой он шел к «транс-аму» и забирался внутрь. Пятнадцать минут спустя, когда он открывал дверь, чтобы вернуться в мир, оттуда валил дым как из трубы, рассеиваясь и завиваясь под музыку (обычно в исполнении «пинк флойд» или «йес»), которую трип не выключал, выбираясь проверить двигатель или протереть тряпкой ветровое стекло (главный предлог для вылазок к машине). Заперев дверцу, трип прогуливался за школой – проветривал свою одежду. В дупле одного из наших мемориальных деревьев (посаженного в честь сэмюэля о.

Хастингса, выпускника 1918 года) трип прятал от чужих глаз заветную коробочку мятных конфет. Из окон классов за его прогулкой следили девушки: одинокий и неотразимый, он бродил меж деревьев, усаживался под ними в позу лотоса – и даже прежде, чем трип успевал встать, девушкам мерещились светлые пятна земли на каждой его ягодице. Ритуал оставался неизменным: трип фонтейн поднимался с земли, выпрямлялся во весь рост, поправлял на носу оправу авиаторских очков от солнца, резким движением отбрасывал назад волосы, застегивал «молнию» нагрудного кармана коричневой кожаной куртки и, будто бронированный танк, шагал вперед в своих тяжелых ботинках. Он проходил сквозь строй памятных деревьев, прямо по зеленой лужайке заднего двора, мимо зарослей плюща, и вступал в школу с черного хода. Ни один парень не был таким крутым. Холодный и замкнутый, фонтейн распространял вокруг себя ауру избранника, поднявшегося над остальными, одолевшего новый жизненный этап, ухватившего самую сердцевину того подлинного мира, что бушевал за стенами школы, – тогда как все прочие продолжали заучивать расхожие цитаты и протирали штаны в библиотеках, борясь за оценки. Трип не чурался учебников, но мы-то знали, что это лишь неизбежный реквизит, бутафория и что в жизни трипа ведущую роль играл практический капитализм, а вовсе не наука, – это убедительно доказывал успех его сделок с наркоторговцами. Впрочем, в тот день, который ему не суждено забыть никогда, в тот сентябрьский день, когда листья начали опадать с веток, трип фонтейн вошел в школу и увидел приближавшегося к нему директора, мистера вудхауса. Коридор был узок, встреча – неотвратима. Накурившемуся трипу было не привыкать сталкиваться с представителями школьных властей, и, по его собственным словам, он в жизни не страдал от мании преследования.

Мы так и не сумели взять в толк, отчего тогда, при виде директора школы в широченных брюках и канареечно-желтых носках, сердце его тревожно забилось, а на шее проступил пот. В любом случае, трип спасся, небрежным движением распахнув ближайшую дверь класса и шагнув внутрь. Занимая свободное место, он не обратил внимания на лица вокруг. Он не видел ни учителя, ни учеников, сознавая только божественно теплый свет, заливавший класс, да оранжевый пламень осенней листвы за окном. Казалось, помещение до потолка заполняла сладкая вязкая жидкость – мед, текучий и прозрачный, как воздух, – и трип с готовностью вдохнул ее. Время замедлило бег, и в левом ухе фонтейна телефонным звонком загудел вселенский клич: «ом». Когда же мы предположили, что упомянутые детали были расцвечены изрядным содержанием галлюциногенов в крови, трип высоко воздел указательный палец (его руки впервые перестали трястись за все время нашей беседы) и молвил: «я знаю, что бывает, когда накуришься. Это совсем другое». В золотом свете головы учеников казались мягко пульсировавшими морскими анемонами, и в классе стояла тишина, подобная безмолвию глубин.

«каждая секунда тянулась, будто вечность», – рассказывал нам трип, описывая, как сидевшая впереди девушка безо всякой на то причины обернулась к нему и окинула взглядом.

Он не мог судить о ее привлекательности, потому что видел только глаза, и ничего более. Ее лицо – сочные губы, светлый пушок на щеках, нос с карамельно-розовыми полупрозрачными ноздрями – осталось где-то на периферии зрения, лишь два голубых глаза своим сиянием подняли трипа на гребень приливной волны, да так и подвесили в этом беспомощном состоянии. «осью мира была она, и земля кружила вокруг», – поведал нам трип, цитируя элиота, на томик которого под названием «избранные стихотворения» наткнулся на полке реабилитационного центра для бывших наркоманов. Ибо всю вечность, что люкс лисбон взирала на него, трип фонтейн не сводил с нее ответного взгляда, и та любовь, что родилась в нем в это мгновение, осталась с ним навсегда и мучила по-прежнему, даже здесь, в пустыне, когда былая внешность и здоровье трипа уже оказались растрачены. Перед той любовью померкли все последующие, ибо, в отличие от других, ей так и не довелось испытать поражение в битве с обыденностью. «все что угодно могло срезонировать и напомнить мне о том кратком миге, – признался нам трип. – лицо ребенка. Бубенчик на ошейнике у кота. Что угодно». Они не обменялись ни словом. Но последующие недели трип целыми днями бродил по коридорам в надежде, что люкс сейчас выйдет из какой-нибудь двери, – она была самым обнаженным человеком из всех, кого он видел одетыми.

Даже в тесной школьной обуви она вышагивала так, словно была босая, а купленный матерью мешковатый наряд только подчеркивал ее очарование: словно люкс разделась и затем нацепила первое, что попало под руку. В вельветовых брючках ее бедра, соприкасаясь, издавали еле слышное мурлыканье, и при каждой встрече трип замечал по крайней мере одну новую деталь, способную свести его с ума: чуть выглядывающий подол рубашки, дырка в гольфе, открывавшая волоски в углублении подмышки разошедшаяся на блузке строчка. Люкс переносила учебники из кабинета в кабинет, но никогда не открывала книг. Ее ручки и карандаши казались временным атрибутом, как метла в руках у золушки. Когда она улыбалась, во рту обнаруживалось слишком много зубов, но по ночам трип фонтейн грезил об укусе каждого из них. Он не знал, каким должен быть первый шаг к сближению, потому что никогда не предпринимал подобных шагов: это за ним все гонялись, а не наоборот. Мало-помалу трип вызнал у посещавших его спальню девиц, где живет люкс, причем ему приходилось хорошенько обдумывать и тщательно скрывать расспросы, чтобы не спровоцировать приступ ревности. Трип начал выстраивать маршруты своих поездок так, чтобы прокатиться мимо дома лисбонов, – в надежде увидеть хоть краешком глаза ее саму или, в качестве утешительного приза, одну из ее сестер. В отличие от нас самих, трип фонтейн не смешивал сестер лисбон в кучу, с самого начала разглядев в люкс слепящую блеском жемчужину. Проезжая мимо, он опускал стекла в «транс-аме», одновременно прибавляя громкость на восьмиканальнике: ему хотелось, чтобы у себя в спальне люкс услышала отголосок его любимой песенки. В иные дни, не справляясь с пожаром внутри, он жал на газ, оставляя в качестве символа любви лишь запах жженой резины.

Трип не понимал, как ей удалось приворожить его или почему, добившись своего, она выкинула из памяти само его существование, и в отчаянии спрашивал у собственного отражения в зеркале: отчего единственная девушка, по которой он сходит с ума, остается той одной, которую он совершенно не интересует? Довольно долго трип цеплялся за проверенные временем, успешно опробованные методы привлечения девиц: проводил ладонью по волосам, когда люкс проходила мимо, закидывал свои ботинки на крышку стола, однажды даже сдвинул темные очки на кончик носа, чтобы в глазах яснее читалась мольба. Но люкс даже не посмотрела в его сторону. Истина крылась в том, что даже непроходимые зануды, самые робкие и скучные из парней, по сравнению с трипом были мастерами устраивать свидания. Их воробьиные грудки и вывернутые внутрь колени придавали им упорство и настойчивость в достижении цели, тогда как трипу ни разу в жизни не приходилось даже набирать телефонный номер девушки. Ему все это было в новинку: заучивание наизусть стратегически важных реплик, отработка возможных поворотов беседы, «глубокое дыхание» по системе йогов – все для того, чтобы головою вперед броситься в щелкающую статикой пучину телефонной линии. Ему не были ведомы страдания человека, целую вечность слушающего длинные гудки; его сердце не колотилось при звуках несравненно прекрасного голоса, внезапно сплетенного с твоим собственным; он не дрожал от сладости момента, когда можешь просто видеть ее почти рядом, от присутствия внутри ее уха. Он не знал того, как ноют раны, нанесенные унылыми, блеклыми ответами, не испытывал ужаса от слов: «а… ну привет» или мгновенной аннигиляции вопросом: «кто-кто? ». Физическая красота сделала трипа совершенно беспомощным; неотлучно преследовавшая его горесть заставила обратиться за утешением к отцу и дональду. Те вошли в его незавидное положение и, успокоив трипа глотком самбуки, дали совет, которым могли поделиться лишь двое, отягощенные проклятием тайной любви. Прежде всего они строго-настрого запретили трипу общаться с люкс по телефону.

«это все тонкости, – пояснил дональд, – сплошные нюансы».

Далее они предложили трипу не пытаться объясниться с люкс в явной форме, но говорить с ней только о самых простых и банальных вещах: о погоде, о домашних заданиях – на любые темы, дающие возможность говорить лицом к лицу, возможность неслышной, но внятной беседы на языке красноречивых взглядов. Они заставили трипа избавиться от темных очков и держать лицо открытым при помощи лака для волос. На следующий день трип фонтейн уселся в коридоре научного крыла и приготовился увидеть люкс, когда та подойдет к своему шкафчику. Солнце поднималось все выше, придавая шестиугольным сотам плит на полу багрянец смущения. Всякий раз, когда открывалась входная дверь, взор трипа утыкался в лицо люкс, но затем ее глаза, нос и рот начинали менять форму, складываясь в лицо какой-то другой девушки. Он посчитал это дурным предзнаменованием; ему казалось, что люкс стремится ускользнуть от него, раз за разом скрываясь под чужой внешностью. Он боялся, что она так и не появится, или – самое страшное, – что она вот-вот войдет. Проведя целую неделю в подобных муках, но так и не встретив люкс, трип решился на отчаянные меры. После полудня в следующую пятницу он оставил свой пост в научном крыле, чтобы отправиться в актовый зал.

То была первая общая лекция, которую он посетил за последние три года, поскольку прогулять подобное занятие было проще, чем любое другое, и трип предпочитал проводить это время, потягивая кальян, спрятанный в отделении для перчаток своего автомобиля. Он не представлял себе, где обычно сидит люкс, и медлил у питьевого фонтанчика, намереваясь проследовать внутрь сразу за ней. Вопреки советам отца и дональда он надел очки от солнца в надежде скрыть нетерпеливые взгляды, которыми обшаривал коридор. Трижды его сердце замирало при ложной тревоге в лице сестер люкс, но мистер вудхаус уже успел представить собравшимся лектора – метеоролога, ведущего прогноз погоды на местном телеканале, – к тому времени, как люкс вышла из уборной для девочек. Трип фонтейн глядел на нее столь сосредоточенно, что сам, казалось, перестал существовать вовсе. Вселенная в эту секунду вмещала только люкс, и для всего прочего в ней попросту не осталось места. Ее окружал смутно различимый нимб, мерцание распадающихся атомов, порожденное (как мы решили впоследствии) мощным оттоком крови из головы трипа. Люкс прошла рядышком с ним, не заметив, и в этот миг он уловил тонкий запах – но не сигарет, а жевательной резинки с арбузным вкусом. Он последовал за нею в колониальную чистоту актового зала с куполом а-ля «монтичелло», [12] дорическими пилястрами и копиями газовых рожков, которые мы, бывало, наполняли молоком.

Он уселся бок о бок с люкс в последнем ряду и, не усматривая в том нужды, избегал смотреть на соседку: органы чувств трипа фонтейна, о существовании которых он даже не подозревал, прекрасно ощущали сидевшую рядышком люкс, регистрировали температуру ее тела, частоту сердцебиения, глубину дыхания – все жизненно важные процессы, текущие и пульсирующие в ее организме. Когда метеоролог перешел к показу слайдов, освещение в актовом зале стало тускнеть, и вскоре они оказались в полутьме – вдвоем, несмотря на присутствие где-то рядом четырех сотен учащихся и сорока пяти преподавателей. Парализованный любовью, трип не шевелился, пока на экране один за другим вспыхивали снимки торнадо, и прошло не менее пятнадцати минут, прежде чем он набрался духу положить непослушные пальцы на подлокотник. Когда это было проделано, между ними остался какой-то дюйм свободного пространства, так что следующие двадцать минут – бесконечно малыми рывками, заставившими все его тело покрыться липким потом, – трип фонтейн пододвигал локоть все ближе и ближе к руке люкс. В то время как остальные, затаив дыхание, следили за тем, как ураган зельда рвет в клочья затерянный где-то в карибском море прибрежный городишко, волоски на руке трипа соприкоснулись с волосками на руке люкс, и по созданной ими цепи заструилось электричество. Не обернувшись, не вздрогнув и не вздохнув, люкс ответила сходным давлением. Воодушевленный трип поднажал еще, она ответила снова, и так далее и тому подобное, пока их локти не прижались друг к другу крепко-накрепко. И в это самое время произошло непредвиденное: какой-то озорник, сидевший ближе к экрану, прикрыл рот ладонями и издал громкий непристойный звук, отчего прыснула вся аудитория. Люкс побледнела, убирая руку, но трип фонтейн воспользовался шансом шепнуть первые слова, которые он когда-либо произнес, обращаясь к ней: – это, должно быть, конли, – сказал он, – в его духе шуточки. В ответ люкс не удостоила трипа даже кивком. Но тот продолжал, благо не успел отодвинуться: – я попрошу твоего старика отпустить тебя прогуляться.

– бесполезно, – возразила люкс, глядя прямо перед собой.

Зажегся свет, и ученики вокруг них вяло принялись хлопать. Трип подождал, пока аплодисменты не достигнут пика, чтобы заговорить снова. И сказал: – сперва я зайду к вам попялиться в ящик. В ближайшее воскресенье. Потом спрошу разрешения вывести тебя погулять. И вновь трип втуне прождал ответа – единственный знак ему подали растопыренные пальцы на перевернутой кверху ладони люкс; видимо, так ему давали понять, что он может делать все, что ни заблагорассудится. Трип встал, собираясь выйти, но вначале перегнулся через спинку своего опустевшего кресла, и слова, которые он неделями носил в себе, все же вырвались наружу: – ты красивая, обалдеть можно, – сказал он и ушел. Трип фонтейн стал первым из парней, кто в одиночку вошел в дом лисбонов после того памятного обеда с участием питера сиссена. Он сделал это, просто сообщив люкс о времени предполагаемого визита и предоставив ей самой поведать об этом родителям. И теперь еще остается загадкой, как трипу удалось пробраться в дом незамеченным нами; более того, в своем рассказе он особо настаивал на том, что не предпринимал мер предосторожности, подъехал к дому у всех на виду и оставил свой «транс-ам» у вязового пня, чтобы на машину не капало с дерева. Ради такого случая он постригся и вместо ковбойского костюма вырядился в белую рубашку и черные брюки, под стать официанту. Люкс встретила его в дверях и, не говоря ничего сверх необходимого (она вела счет петлям на вязании), провела к приготовленному месту в гостиной.

Трип уселся на диване рядом с миссис лисбон, а люкс – по другую сторону от нее. Трип фонтейн рассказал нам, что сестры обращали на него мало внимания; во всяком случае, меньше, чем мог бы ожидать школьный воздыхатель одной из них. Тереза сидела в углу и, потрясая чучелом ящерицы, объясняла бонни, что едят игуаны, как размножаются и на что похожа их естественная среда. Единственной из сестер, заговорившей с трипом, была мэри, которая то и дело предлагала вновь наполнить его стакан лимонадом. По телевизору шла подборка «уолт дисней представляет», и лисбоны смотрели на экран с одобрением, присущим семье, привыкшей к бессодержательному развлечению, – хором смеялись над неудачными старыми трюками, дружно подавались вперед во время насквозь фальшивых развязок. Трип фонтейн не заметил в сестрах ни малейших признаков странности; тем не менее позднее сказал: «хотелось совершить самоубийство просто ради того, чтобы хоть что-то изменить». Миссис лисбон поглядывала, как продвигается вязание люкс. Прежде чем кто-то мог переключить канал, она утыкалась в «тв-гид», чтобы вынести решение о допустимости семейного просмотра объявленных там программ. Окна были плотно занавешены.

На подоконнике стояло несколько горшков с хиловатыми растениями, и это зрелище настолько контрастировало с зеленью в гостиной его собственного дома (мистер фонтейн слыл фанатиком цветоводства), что трип почувствовал бы себя высадившимся на мертвую планету астронавтом, не пульсируй столь явственно жизненные токи в противоположном конце дивана, где сидела люкс. Он видел ее босые ступни всякий раз, когда она закидывала их на кофейный столик. Пятки были черными, на ногтях виднелись пятнышки розового лака. Каждый раз, как только показывались ноги люкс, миссис лисбон щелкала по ним вязальной спицей, прогоняя под стол. И это было практически все, о чем стоило бы рассказать. У трипа не было возможности сидеть рядом с люкс, говорить с ней или хотя бы видеть ее, но в мозгу нестерпимо ярко пылало сознание ее присутствия. В десять вечера по знаку супруги мистер лисбон хлопнул трипа по плечу со словами: «ну, сынок, обычно к этому времени мы отправляемся на боковую». Трип пожал ему руку, подержал в ладони холодную на ощупь длань миссис лисбон, и тогда с дивана поднялась люкс, чтобы проводить его до двери. Она, видимо, сразу поняла всю тщетность затеи трипа, поскольку даже не бросила на него и взгляда за время этого короткого путешествия в прихожую. Люкс шла с низко опущенной головой, выковыривая из уха серу, и только отворив дверь, посмотрела на трипа и подарила ему печальную улыбку, не обещавшую ничего, кроме крушения всех планов. Трип фонтейн уходил разбитым в прах; надеяться он мог разве что еще на один вечер в гостях у лисбонов, на диване подле матери возлюбленной.

Он пересек газон, который не подстригали со дня гибели сесилии.

Он сидел в машине и глядел на дом, наблюдая, как огни за шторами перемещаются с первого этажа на второй и гаснут, один за другим. Он думал о том, как люкс готовится ко сну, и один только мысленный образ ее с зубною щеткой в руке возбудил трипа больше, чем полная нагота, с которой ему приходилось едва ли не ежедневно сталкиваться в собственной спальне. Он откинулся на подголовник и приоткрыл рот, стараясь ослабить тесноту в груди, когда совершенно неожиданно в салоне автомобиля всколыхнулся воздух. Трип почувствовал, как его хватают за отвороты на рукавах, тянут вперед и толкают обратно – так, будто неведомое существо с сотней глоток принялось вдруг высасывать костный мозг из его костей. Набрасываясь на него, подобно изголодавшейся волчице, она не сказала ни словечка, и трип мог бы не понять, кто это, если б не вкус арбузной жвачки, которую после первых же пылких поцелуев обнаружил у себя во рту. Люкс уже успела снять брюки и пришла к трипу в ночной рубашке из фланели. Ее влажные ступни принесли деревенский аромат свежескошенной травы. Он ощупал ее сырые голени, ее горячие колени, ее колючие бедра, и затем, объятый ужасом, сунул палец в алчную пасть зверя, сидевшего на привязи под тонкой талией. Ему словно еще не доводилось касаться девушки; он гладил шерстку, и пальцы скользили в подобии взбитого розового масла. В машине он столкнулся сразу с двумя животными: одно сопело и кусалось наверху, второе же стремилось порвать путы и выбраться на волю из своей волглой пещеры. Трип храбро пытался сделать все, что было в его власти, чтобы накормить обоих, умиротворить их, но сознание собственного бессилия все росло, и несколько минут спустя, проронив лишь: «надо вернуться до вечернего обхода», люкс покинула его, скорее мертвого, чем живого.

Даже если это стремительное нападение и длилось не более трех минут, оно все же оставило в памяти трипа фонтейна неизгладимую печать. Он говорил о случившемся, словно бы описывая сильное религиозное переживание, божественное вмешательство или видение, зияющую пропасть по ту сторону этого мира, где слова бессильны. «порою мне кажется, что я видел сон», – поведал он нам, вспоминая ненасытность сотни жадных ртов, что высасывали из него соки в темноте, и несмотря даже на то, что впоследствии он продолжал наслаждаться любовными приключениями, одно похлеще другого, трип фонтейн признал, что ни единое не довело его до такого наслаждения. Никогда более его внутренности не скручивались в столь тугие узлы, и никогда более не изведал он чувства умащения всей поверхности тела чьей-то слюной. «я будто превратился в почтовую марку», – вот его собственные слова. Через много лет он по-прежнему был поражен целеустремленностью люкс, полным отсутствием у нее всяких запретов, ее невероятному дару перевоплощения, наделявшему тремя или четырьмя руками одновременно. «большинство людей так и умирают, не изведав подобной любви, – заявил он, собрав воедино все мужество, уцелевшее на руинах былой жизни. – всего-то раз, но мне довелось вкусить ее, парни». Для сравнения, возлюбленные трипа времен поздней юности и зрелости были послушными, покорными созданиями с гладкими боками и заученными стонами удовольствия. Даже во время акта любви трип мог представить, как они приносят ему горячее молоко, заполняют его налоговые декларации или плачут навзрыд у его смертного ложа. Они были теплыми и любящими женщинами-грелками.

Даже те из них, что кричали на пике страсти, всегда брали фальшивые ноты, и никакие эротические переживания минувших лет не достигали высот абсолютной тишины, в которой люкс заживо содрала с него кожу. Нам так и не удалось выяснить точно, поймала ли миссис лисбон дочь, пытавшуюся тайком проникнуть в дом после отбоя, но по какой бы то ни было причине, когда трип попытался устроить новое свидание на диване, люкс отвечала, что впала в немилость и что мать запретила любые визиты друзей на будущее. Далее трип фонтейн проявил уклончивость в описании того, что же все-таки было между ними в школе, и, несмотря на настойчивое хождение слухов об их совместных экскурсиях в различные укромные уголки, продолжал настаивать, что единственным разом, когда они прикоснулись друг к дружке, так и остался тот вечер в машине. «в школе мы не могли подыскать себе хорошее местечко. Да и старикан следил за нею в оба глаза. Это была настоящая мука, ребята. Долбаная агония». * * *. По мнению доктора хорникера, неразборчивость в связях, которую проявляла люкс, была обычной реакцией на эмоциональную недостаточность. «подросткам свойственно искать любовь там, где есть вероятность ее обнаружить, – писал он в одной из статей, которые надеялся опубликовать. – половой акт люкс ошибочно посчитала любовью. Для нее секс стал утешением, которого ей не хватало и найти которое она стремилась после самоубийства сестры».

Некоторые из парней предоставили в наше распоряжение доказательства, подтвердившие правоту построений психиатра.

Уиллард сказал, что однажды, когда они лежали вдвоем в сарае, люкс спросила, считает ли он содеянное ими чем-то грязным. «я знал, какой ответ ей нужен. Нет, говорю. А она хвать меня за руку и давай ныть: „я ведь тебе нравлюсь, правда? “ ничего я ей не ответил. Лучше, когда девчонки не знают наверняка». По прошествии лет трип фонтейн был взбешен нашим предположением, что страстность люкс могла проистекать из неверно понятой ею потребности. «ты что же, хочешь сказать, будто я был для нее простым инструментом? Такое не подделаешь, друг.

Все было взаправду». Мы даже ухитрились поднять эту тему в разговоре с миссис лисбон, нашем единственном интервью с ней, проходившем в забегаловке у автобусного вокзала. В любом случае, она осталась непреклонна: «всем моим дочерям вполне хватало любви. У нас дома любви всегда было в избытке». Сложно сказать. К наступлению октября дом лисбонов стал выглядеть не особенно весело. Синяя шиферная крыша, которая под определенном углом к солнцу напоминала подвешенный в воздухе бассейн, явно потемнела. Желтые кирпичи подернулись коричневой копотью. По вечерам вокруг каминной трубы парили летучие мыши, совсем как у особняка стамаровски через квартал. Мы привыкли к этим зверькам, выписывавшим сложные зигзаги и резко нырявшим вниз, в то время как девушки визжали, накрывая руками длинные волосы.

Мистер стамаровски выходил на балкон в черном свитере с высоким глухим воротом. Он разрешал нам бегать на закате по его огромной лужайке, и как-то раз, в клумбе, мы нашли дохлую летучую мышь с усохшим личиком и торчавшими из пасти двумя острыми вампирскими зубами. Мы всегда считали, что летучие мыши прибыли к нам из польши вместе с семейством стамаровски; они очень подходили к этому мрачному зданию с его бархатными шторами и атмосферой упадка старого света – и вовсе не шли к практичным двойным дымоходам дома лисбонов. Были и другие признаки постепенно наступившего запустения. Дверной звонок с лампочкой наверху перестал работать. На заднем дворе с ветки сорвалась кормушка для птиц, да так и осталась валяться на земле. На картонном пакете у двери миссис лисбон оставила записку, предназначенную для молочника: «прекратите доставлять кислое молоко! » вспоминая те времена, мистер хигби уверял нас, что мистер лисбон закрыл тогда внешние ставни на всех окнах, дотягиваясь до второго этажа длинным шестом. Мы поспрашивали у других, и все согласились с этим мнением.

Впрочем, экспонат № 3 (фотография, сделанная миссис бьюэлл: чейз в стойке отбивающего с только что подаренной ему битой «луисвилль слаггер» в руках) утверждает обратное.

Все ставни на доме лисбонов, просматривающемся на заднем плане, открыты; это хорошо видно через увеличительное стекло. Фотография сделана 13 октября, в день рождения чейза, совпавший с открытием первенства по бейсболу. Сестры лисбон перестали появляться где бы то ни было, кроме школы и церкви. Раз в неделю грузовичок крогера подвозил к дому заказанную снедь. Малыш джонни бьюэлл и вине фузилли остановили его однажды, сделав вид, что перетягивают натянутую через улицу воображаемую веревку, наподобие двойников марселя марсо. [13] водитель разрешил обоим забраться внутрь, и они просмотрели его списки, соврав, что сами хотят вырасти и развозить покупателям заказы. Оказалось, список лисбонов, который вине фузилли прибрал к рукам, походил на распоряжение о поставке продовольствия в армейскую часть: Мука «крог. » 1–5 ф. Сух.

Мол. «гвозд. » 5–1 гал. Зуб. П. «бел. Обл. » 18 тюб. Сливы «дел. » 24 бан.

Зел. Гор. «дел. » 24 бан. Цып. Гр. 10 ф. Св. Бул.

3 шт. Арах. Масл. «джиф» 1. Кукурузн.

Хлоп. «келл. » 3 кор. Тв. «вк. » 5. Майон. «крог. » 1.

Салат «айсб. » 1. Бекон «майск. » 1 ф. Масл. «л. Люкс» 1. «вкус. О. Ф. » 1. Шок.

«херш. » 1 шт. * * *. Мы набрались терпения, чтобы увидеть, что станется с листьями. Они облетали уже две недели кряду, покрывая газоны, потому что в те далекие дни у нас все еще были деревья. Теперь по осени лишь считанные листочки совершают свой лебединый нырок вниз с верхушек немногих уцелевших вязов, а большинство же опадает с четырех футов подвязанных к колышкам саженцев – пришедших на смену былым гигантам карликов, высаженных городскими властями в надежде ублаготворить нас воображаемым благолепием улицы, какой она станет лет через сто. Никто не знает толком, к какому виду принадлежат молоденькие деревца. Работник службы паркового хозяйства объяснил лишь, что они отобраны за «сопротивляемость вязовому голландскому жуку». – стало быть, вообще никому они не нравятся, даже жукам, – постановила миссис шир. В прошлом осень начиналась с доносившегося со всех сторон шелеста листвы; вслед за этим листья отрывались от веток и бесконечной волной, как из рога изобилия, слетали вниз, кружась и подпрыгивая в восходящих потоках воздуха, словно бы начинал осыпаться весь мир.

Мы разрешали листьям накапливаться.

Выдумав какой-нибудь предлог для безделья, мы подолгу стояли под деревьями с задранными вверх головами: с каждым днем в ветвях наших вязов все увеличивались проплешины неба. В первый же уик-энд после листопада мы выстроились по-военному в ряд и начали махать граблями, сгребая листья в кучи. В каждой семье применяли свою методику. Бьюэллы действовали втроем, причем двое подметальщиков шли параллельным курсом, а третий сгребал листву под прямым углом, имитируя строй, знакомый мистеру бьюэллу по полетам над гималаями. Питценбергеры трудились вдесятером: двое родителей, семеро подростков и католическое недоразумение в возрасте двух лет, спешившее на подмогу с игрушечными грабельками. Толстуха миссис эмберсон удаляла сухие листья воздуходувкой. Все мы исполняли свои роли. После уборки вид примятой граблями травы, похожей на хорошо расчесанные волосы, доставлял нам ни с чем не сравнимое удовольствие. Порой оно становилось столь острым, что мы сдирали граблями и саму траву, оставляя участки черной земли. В конце дня мы отходили к тротуару и буравили взглядами газоны, где каждая былинка знала свое место, где каждый комок земли был разрыхлен, где был нарушен покой даже дремлющих до поры луковиц крокусов.

Про глобальное загрязнение тогда никто и не думал, так что нам разрешалось сжигать листья, и ближе к вечеру, в одном из последних ритуалов исчезающего племени, каждый из наших отцов торжественно сходил на улицу, чтобы принести в жертву листья, собранные его семьей. Прежде мистер лисбон орудовал граблями в одиночку, распевая что-то своим сопрано, но с тех пор как терезе исполнилось пятнадцать, она приходила на помощь, старательно гнула спину и скребла газон в мужской одежде – резиновых сапогах до колен и рыбацкой кепке. С наступлением ночи мистер лисбон поджигал собранную ими кучу, подражая остальным отцам семейств, но всю радость ему отравляло беспокойство о том, чтобы огонь не вышел из-под контроля. Он ходил кругами вокруг костра, перебрасывал листья в центр, сбивал чрезмерно разросшееся пламя, и когда мистер уэдсворт предлагал ему глотнуть из фляги с монограммой (он протягивал ее по очереди всем отцам в округе), мистер лисбон неизменно отвечал: «благодарю покорно, не хочется». В год самоубийств листва на участке лисбонов так и осталась неубранной. В соответствующую субботу мистер лисбон так и не покинул своего жилища. Время от времени, работая граблями, мы поглядывали в сторону дома лисбонов, чьи стены жадно впитывали осеннюю влагу, а лужайка в беспорядочно-разноцветных листьях явно выделялась на фоне окружавших ее уже убранных, зеленых газонов. Когда мы запалили свои костры той ночью, каждый дом шагнул вперед, осветившись желтым, и только дом лисбонов остался в темноте: туннель, пустота, черная дыра, затерявшаяся меж столбов дыма и языков пламени. Шли недели, а листья так и оставались там, где упали. Когда ветер заносил их на чужие участки, люди ворчали. «это не мои листья», – сетовал мистер эмберсон, набивая ими мусорный бак.

Дважды шел дождь, и листья потемнели, набухая, отчего лужайка лисбонов стала напоминать грязный пустырь. * * *. Первых репортеров как раз и привлекла атмосфера запущенности, сгустившаяся вокруг дома. Мистер боуби, редактор местной газеты, продолжал упорствовать в своем нежелании освещать столь частную трагедию, как самоубийство. Вместо этого он избирал нейтральные темы – недовольство, сопровождавшее установку заслонившего собою озеро дорожного ограждения, или тупик, в который зашли переговоры бастующих работников кладбищ с властями (тела уже стали вывозить за пределы штата в трейлерах-холодильниках). Рубрика «добро пожаловать, сосед» продолжала представлять новых жителей, привлеченных зеленью и тишиной нашего городка, его поразительными верандами: кузен уинстона черчилля в своем доме на бульваре уиндмилл-пойнт, слишком тощий с виду, чтобы действительно оказаться родственником премьер-министра; миссис шед тернер, первая белокожая женщина, побывавшая в непроходимых джунглях папуа новой гвинеи, запечатленная на фото с чем-то, напоминающим сморщенную голову мумии у нее на коленях (подпись объявляла размытое пятно вильгельмом завоевателем, йоркширским терьером путешественницы). Летом городские газеты никак не комментировали самоубийство сесилии по причине его полнейшей обыденности. Из-за череды увольнений, пронесшейся по автомобильным заводам, едва проходил хотя бы день без того, чтобы чья-то отчаявшаяся душа не сгинула под натиском снижения уровня жизни: людей находили задохнувшимися в гаражах или скрюченными в душе, все еще в рабочей одежде. В газеты попадали только истории, сопряженные с убийствами, да и о них можно было прочесть на странице третьей или четвертой, – об отцах, расстрелявших всю семью, прежде чем самим сунуть в рот дуло; о людях, поджегших собственные дома, предварительно подперев дверь.

Мистер ларкин, издатель самой крупной газеты в городе, проживал всего в полумиле от лисбонов, и в том, что ему было известно о случившемся, можно было не сомневаться.

Джо хилл конли, который время от времени приударял за мисси ларкин (она уже с год сохла по джо, невзирая на его постоянные порезы при бритье), довел до нашего сведения, что мисси обсуждала самоубийство сесилии с матерью в присутствии мистера ларкина, но тот не выказал ни малейшего интереса к их беседе и продолжал отдыхать в шезлонге с мокрым полотенцем на лице. В любом случае, 15 октября, спустя три месяца с лишком, в газете опубликовали письмо в редакцию, в крайне беглой манере описывавшее обстоятельства самоубийства сесилии и кинувшее школам призыв «обратить внимание на всеподавляющее чувство ненужности, мучающее нынешних подростков». Письмо было подписано явным псевдонимом «миссис и. Дью хоупвелл», [14] но некоторые детали указывали на кого-то из жителей нашей улицы. Прежде всего, к тому времени подавляющее большинство горожан уже забыли о трагедии лисбонов, тогда как растущая на глазах обветшалость их дома постоянно напоминала соседям о так и не покинувшей эти стены беде. Минули годы, спасать было уже некого, и миссис дентон призналась в авторстве того письма в газету: она решилась на это в приступе праведного негодования, настигшего ее под феном в местной парикмахерской. Нет, она не сожалела о своем поступке. «нельзя же просто стоять в сторонке и смотреть, как соседи вылетают в трубу, – сказала она. – тут у нас живут нормальные люди». На следующий после публикации письма день к дому лисбонов подкатил синий «понтиак», и из машины вышла никому не знакомая женщина.

Сверив адрес по бумажке, она подошла к переднему крыльцу дома – тому, на который вот уже много недель не поднималась ни одна живая душа. Шафт тиггс, мальчишка-почтальон, теперь швырял газеты в дверь с расстояния десяти футов. Он даже перестал заходить за деньгами по четвергам (его мать выявила разницу по своей записной книжке и предупредила шафта, чтобы тот ничего не говорил отцу): крыльцо лисбонов, на которое мы выскочили когда-то, чтобы увидеть пронзенную пикой сесилию, стало чем-то вроде трещины в асфальте тротуара; ступить на него грозило несчастьем. Коврик у двери загнулся по краям. Подмокшую груду непрочитанных газет пятнали номера цветного спортивного приложения, сочившиеся красной типографской краской. Металлический почтовый ящик распространял запах ржавчины. Приехавшая на «понтиаке» молодая женщина отодвинула газеты в сторонку носком синей туфли-лодочки и постучала в дверь. Та чуть приоткрылась на стук, и, косясь во тьму проема, женщина заговорила. В какой-то момент, осознав, что голова слушательницы находится где-то на фут ниже, женщина скорректировала угол взгляда. Она извлекла из кармана жакета блокнот и потрясла им, как законспирированные под журналистов шпионы в фильмах о войне. Это возымело результат.

Пропуская ее внутрь, дверь приоткрылась еще на несколько дюймов. Статью линды перл напечатали уже назавтра, хотя мистер ларкин ни за что не стал бы обсуждать причины ее появления в газете. В статье давался подробный отчет о самоубийстве сесилии. По приведенным в ней цитатам (при желании со статьей можно ознакомиться самостоятельно: мы прилагаем ее в качестве экспоната № 9) становится ясно, что мисс перл, недавно переведенная в собкоры из выпускавшейся в мэкинаке провинциальной газетенки, успела побеседовать лишь с бонни и мэри, прежде чем миссис лисбон вышвырнула ее из дома. Логика повествования выстроена по образу и подобию множества «очерков для широкой публики», начинавших входить в моду по тем временам: дом лисбонов обрисован лишь самыми широкими мазками. Представление о стиле мисс перл дают пассажи вроде: «фешенебельный пригород, известный скорее первыми балами, чем похоронами девочек в возрасте дебютанток» или: «живая, энергичная манера девушек говорить не несет признаков пережитой ими недавней трагедии». Предоставив самое поверхностное описание сесилии («она любила рисовать и вела дневник»), статья раскрывает тайну ее гибели, вдаваясь в пространные рассуждения наподобие: «специалисты полагают, что нынешние подростки испытывают куда большее психологическое давление, чем в прошлом. Затянувшееся детство, которым америка одаряет свою молодежь, оборачивается в современном мире зияющей пустотой, когда подростки отрезаны как от детства, так и от зрелости. Зачастую у них не возникает ни малейшего шанса на самовыражение.

Все чаще и чаще, уверяют врачи, это разочарование приводит к нервному срыву и как результат – к насилию над собой, реальность которого подростки не в состоянии отделить от воображаемого драматического

эффекта». ...Судя по всему, статья лишена пафоса сенсационности, спокойно сообщая читателю о широко распространенной социальной угрозе. Днем спустя в газете появилась колонка о молодежном суициде вообще (также за подписью мисс перл), снабженная схемами и графиками. Сесилия упоминалась лишь в первой фразе: «самоубийство девочки-подростка, потрясшее прошедшим летом восточный пригород, дало обществу повод задуматься над бедой, обретшей поистине общенациональный масштаб». С этого момента тема была отдана на растерзание писакам. Делались публикации, перечислявшие все самоубийства подростков за минувший год. Печатались и фотографии – как правило, школьные портреты юнцов в парадных костюмчиках и с тревожным выражением на лицах: мальчиков с клочковатыми усиками и громадным зобом галстука под подбородком, девочек со взбитыми, словно безе, прическами и с золотыми, снабженными бирками «шерри» или «глория» цепочками на шеях. Сделанные дома фото представляли подростков в редкие часы радости; на этих снимках будущие самоубийцы зачастую склонялись над озаренным свечами праздничным тортом, красноречивым итогом их короткой жизни. Поскольку мистер и миссис лисбон отказывались разговаривать с журналистами, газеты были вынуждены заимствовать фото сесилии из школьного альбома-ежегодника с надписью на обложке «все вместе».

На вырванной из него странице (экспонат № 4) пытливое, проницательное лицо сесилии выглядывает из-за плеч отстриженных редакторскими ножницами одноклассников в свитерах. Растущую безотрадность наружного вида дома лисбонов по очереди запечатлели съемочные группы сначала второго, затем четвертого и, наконец, седьмого каналов. Мы специально высматривали эти кадры по телевидению, но они так и оставались неиспользованными, пока с собой не покончили остальные сестры лисбон. А на тот момент время года уже успело смениться. Тогда же одна из программ на местном телевидении посвятила передачу теме подросткового суицида, пригласив двух девушек и одного юношу объяснить зрителям, ради чего они пытались наложить на себя руки. Мы выслушали их, но с самого начала было ясно: все трое подверглись столь интенсивному лечению, что и сами уже ничего не понимали. Их ответы казались заученными и выстраивались вокруг самооценки и прочих умных терминов, с трудом покидавших их губы. Одна из девушек, по имени ренни джилсон, пыталась свести счеты с жизнью, приготовив себе пирог с начинкой из крысиного яда (она намеревалась отравиться, не вызывая лишних подозрений), но в результате прикончила собственную бабушку, заядлую сладкоежку восьмидесяти шести лет. В этом месте своего рассказа ренни разрыдалась, ведущий передачи неуклюже попытался утешить ее, и пошла реклама.

Многие встретили залп статей и телепередач протестами, ведь те появились спустя немалое время после свершившегося самоубийства и уже ничем не могли помочь. Миссис юджин так и сказала: «оставьте ее покоиться с миром», а миссис ларсон тем временем сокрушалась, что пресса проявила свое внимание не вовремя: «жизнь едва вернулась к норме». Как бы там ни было, репортажи предупредили нас о тревожных признаках, не искать которые мы не могли. Не расширены ли зрачки у сестер лисбон? Не слишком ли часто они пользуются спреем от насморка? Глазными каплями? Не утратили ли они интерес к школьным занятиям, к спортивным мероприятиям, к личным хобби? Не отдаляются ли они от однокашников? Не страдают ли беспричинными приступами рыданий? Не жалуются ли на бессонницу, на боль в груди, на постоянные головокружения? По рукам пошли брошюрки, рассылаемые местным отделением торговой палаты, текст в которых был набран белыми буквами по темно-зеленой бумаге. «мы полагали, что зеленый цвет оптимистичен, но не слишком весел, – пояснил нам мистер бабсон, тамошний президент.

– зеленый, кроме того, вполне серьезен.

Так что на нем мы и остановились». В брошюрах смерть сесилии не упоминалась ни словечком; вместо этого безымянный автор вдавался в общие причины самоубийств как таковых. Мы выяснили, что каждый день в америке кончают с собой 80 человек (30 тысяч в год); что суицидальная попытка предпринимается ежеминутно, а заканчивается успехом каждые 18 минут; что самоубийство удается в три-четыре раза большему количеству мужчин, чем женщин, но зато женщины в три раза чаще пытаются свести счеты с жизнью; что количество самоубийц среди молодежи (в возрасте от 15 до 24) троекратно возросло за последние сорок лет; что самоубийство – вторая по частоте причина смерти среди старшеклассников; что 25 процентов всех самоубийств приходится на возрастную группу «15–24» – и (вопреки всем нашим ожиданиям) что чаще всего руки на себя накладывают белые мужчины после пятидесяти. Впоследствии многие замечали, будто члены правления местной торговой палаты (мистер бабсон, мистер лоури, мистер питерсон и мистер хокстедер) выказали редкостный дар предвидения, еще тогда узрев в повальном страхе суицида негативные последствия для облика города, да и последующее снижение коммерческой активности тоже. Пока продолжались самоубийства (и какое-то время после того), торговую палату меньше заботил приток чернокожих покупателей, чем отток клиентов с белым цветом кожи. Уже многие годы набравшиеся храбрости негры то и дело заглядывали в наш пригород; впрочем, в большинстве своем то были женщины, сливавшиеся с толпой местных жительниц. Городской центр настолько загнил, что большинству чернокожих просто некуда больше было податься. В сущности, они тоже не выбирали холод наших витрин, где манекены выставляли напоказ зеленые юбки, розовые эспадрильи [15] и зажатые в позолоченных клешнях дамские сумочки дурацкого голубого цвета. Даже если мы сами всегда предпочитали играть в индейцев, а не в ковбоев, считали тревиса уильямса величайшим мастером всех времен и народов, способным отразить удар с центра, а вилли хортона – лучшим на свете отбивающим, [16] ничто не могло потрясти нас больше, чем вид покупателя с темной кожей в магазине где-нибудь на керчевал-стрит. Мы не могли не подозревать, что некие «усовершенствования» в центре были произведены специально, чтобы отпугнуть негров. Призрак в витрине магазина готовой одежды, например, носил заостренный кверху капюшон, а кафе без всякого объяснения вычеркнуло из меню жареную курятину.

Впрочем, мы не знали наверняка, спланированы ли эти шаги заранее, поскольку сразу после начала самоубийств торговая палата бросила все силы на оздоровительную кампанию. Под прикрытием «пропаганды правильного образа жизни» палата установила в спортивном зале нашей школы столы с информационными буклетами, посвященными множеству заболеваний: от рака прямой кишки до диабета. Кришнаитам разрешили обрить головы и прилюдно распевать мантры, а также раздавать всем желающим приторно-сладкую вегетарианскую пищу. Этот новый подход включал в себя и зеленые брошюрки, и занятия семейной терапией, где детям приходилось выходить вперед и подробно описывать свои ночные кошмары. Вилли кюнтц, чья мать отвела его на подобное занятие, рассказывал: «эти люди не выпускали меня, пока я, расплакавшись, не заявил маме, что люблю ее. Так оно и было. А вот плач пришлось имитировать. Нужно всего-то тереть глаза, пока не защиплет. Вроде сработало». Среди растущего к ним в школе интереса девушки умудрялись оставаться как бы в тени. Череда наших встреч с ними, относящихся к тому периоду, смешалась в собирательный образ их тесной группки, спокойно вышагивавшей по центральному коридору. Сестры проходили под огромным циферблатом школьных часов, где черный палец минутной стрелки указывал вниз, на мягкие овалы их голов.

Мы всегда ожидали, что часы вот-вот сорвутся со стены, но этого не происходило, и вскоре девушки были уже вне досягаемости, а юбки на их бедрах становились все прозрачнее в исходившем из дальнего конца коридора свете, и под тканью вырисовывались размытые контуры их ног. Впрочем, стоило нам попытаться догнать их, и сестры будто бы растворялись в воздухе; заглядывая в классы, куда они могли войти, мы видели сотни чужих лиц или же сбивались со следа, проскочив всю школу вплоть до начальных классов, с хаотичными цветными разводами на приколотых к стенам рисунках. И сейчас еще запах яичной темперы возрождает в нас воспоминания о тех бесполезных погонях. Коридоры, по вечерам подметаемые одинокими уборщиками, хранили молчание, и оставалось лишь следовать карандашной стрелке, нацарапанной на стене кем-то из учеников (не меньше пятидесяти футов длиной), и повторять себе, что на сей-то раз мы непременно заговорим с сестрами лисбон и спросим наконец, что же их так гнетет. Иногда мы случайно замечали заворачивавшие за угол изорванные гольфы или неожиданно натыкались на сестер, в низком поклоне расставлявших учебники на полках в шкафчике и поминутно отбрасывавших с глаз волосы. Но всякий раз случалось одно и то же: в то время как бледные лица сестер скользили мимо, мы изо всех сил делали вид, будто вовсе их и не искали, будто даже не подозревали об их существовании. От той эпохи у нас осталось всего несколько документальных свидетельств (экспонаты №№ 13–15): листочки письменных работ терезы по химии, подготовленный бонни к уроку истории доклад о симоне вейль, [17] стопка выполненных рукою люкс родительских освобождений от уроков физкультуры. В своих подделках она всякий раз пользовалась проверенной методикой – тщательно копировала твердые «т» и «б» в подписи матери и затем, чтобы скрыть почерк, выводила ниже собственную подпись: люкс лисбон, с двумя вялыми «л», клонящимися друг к дружке над бесформенной «ю» и колючими «кс». Джулия уинтроп тоже частенько прогуливала физру и провела немало часов, прячась вместе с люкс в раздевалке для девочек. «мы залезали на шкафы и курили, – рассказала она. – снизу нас не было видно. Учителя, если заходили в раздевалку, не могли догадаться, откуда взялся дым, и обычно решали, что курильщики уже ушли».

По словам джулии, они с люкс были «подружками на одну сигаретку» и, сидя на шкафах, почти не разговаривали, чаще задумчиво затягиваясь дымом или прислушиваясь к шагам.

Кроме того, джулия замечала в люкс не свойственную той напускную суровость, которая, возможно, была реакцией на душевную боль. «она то и дело повторяла: „да чтоб эта школа провалилась“ или: „жду не дождусь, когда же выйду отсюда“, – но так говорили почти все мы». Тем не менее один раз, когда обе потушили сигареты, джулия спрыгнула со шкафа и направилась к выходу. Когда люкс не последовала ее примеру, джулия позвала ее. «она не отвечала, и мне пришлось вернуться и заглянуть наверх. Она просто лежала там, обхватив себя руками. Не было слышно ни звука, но люкс колотило так, словно в раздевалке стоял лютый холод». В воспоминаниях учителей, относящихся к тому периоду, девушки предстают совершенно по-разному, в зависимости от преподаваемого предмета. Мистер ниллис говорил о бонни: «затишье перед бурей. Мы так и не смогли поговорить по душам», тогда как сеньор лорка так вспоминал терезу: «большая девочка! Я думай, меньше счастливей.

Так устроен мир и сердце мужчин». Судя по всему, хоть терезе языки давались не особенно легко, она все же могла говорить с правдоподобным кастильским акцентом и быстро наращивала словарь. «она могла говорить испански, – добавил сеньор лорка, – но не умела пережить язык». В своем письменном ответе на наши вопросы (ей требовалось время «на размышление и обдумывание») мисс арндт, учительница рисования, вспоминает: «в акварелях мэри выражала нечто, что, за неимением лучшего слова, я определю как „печаль“. Опыт преподавателя подсказывает мне, что все дети делятся на два основных лагеря: пустоголовые (цветы в манере фовистов, [18] собаки и парусные яхты) и умненькие (урбанистический упадок гуашью и мрачные абстракции), я и сама так рисовала в колледже и на протяжении тех безумных трех лет жизни в центре. Могла ли я предвидеть, что она совершит самоубийство? К сожалению, нет. По меньшей мере десять процентов моих учеников родились со склонностью к модернизму. Теперь я спрошу вас: не является ли тупость благословением, а ум – проклятием?

Мне сорок семь, и я до сих пор живу в одиночестве». День ото дня сестры все больше отстранялись от одноклассников. Из-за того что они постоянно держались сплоченной группой, другие девушки уже не могли, как бывало, прогуляться или поболтать с ними, и многие посчитали, что сестры лисбон просто хотят, чтобы их оставили в покое. И чем больше времени они были предоставлены самим себе, тем дальше отодвигались от прочих. Шейла дэвис рассказала о том, как вместе с бонни лисбон посещала занятия по углубленному изучению английского. «мы обсуждали ту книгу, „женский портрет“. [19] нас попросили охарактеризовать ральфа, одного из персонажей. Поначалу бонни мало что говорила. Но потом напомнила остальным о том, как ральф постоянно держал руки в карманах.

А у меня вырвалось: „его так жалко, когда он умирает“, я и в мыслях не держала… грейс хилтон пихнула меня локтем, и я покраснела.

Наступила тишина». Идея дня скорби родилась у миссис вудхаус, жены директора школы. В колледже она специализировалась на психологии и теперь дважды в неделю добровольно участвовала в проводившейся в старой части города интеллектуальной программе «интенсивное погружение». «в газетах только и писали о самоубийствах, но мы, между прочим, за весь тот год ни разу даже не произнесли этого слова в стенах школы, – сказала она нам по прошествии почти двадцати лет. – мне хотелось, чтобы дик произнес несколько фраз на эту тему, выступая в первый учебный день, но он посчитал это лишним, и мне пришлось согласиться. Впрочем, время шло, шумиха росла, и он постепенно встал на мою точку зрения». (заметим, мистер вудхаус все же упомянул проблему в своем выступлении перед учениками. Представив собравшимся нескольких новых учителей, он произнес: «для некоторых из нас это лето выдалось особенно долгим и трудным. Но сегодня начинается новый учебный год, и он несет с собой новые надежды и задачи». ) миссис вудхаус ознакомила нескольких старших преподавателей со своей идеей в ходе дружеского ужина, состоявшегося в скромном особняке, отвечающем положению ее мужа, и уже на следующей неделе внесла это предложение на рассмотрение общего учительского собрания. Мистер палфф, вскоре после этого оставивший школу, чтобы заняться рекламным бизнесом, так вспоминает речь, произнесенную в тот день миссис вудхаус: «„скорбь вполне естественна, – сказала она. – но ее преодоление – дело выбора каждого“.

Я помню эти ее слова, потому что позднее воспользовался ими в рекламе диетических продуктов: „питание – вещь естественная. Избыток веса – это ваш выбор“. Может, вы ее и видели». Мистер палфф голосовал против проведения дня скорби, но остался в меньшинстве. Дату назначили сразу же. Большинство участников вспоминает день скорби как маловразумительное событие. Первые три урока отменили, и мы провели их, не покидая классных комнат. Учителя раздавали ксерокопии текстов по основной теме дня, которую нам так толком и не сообщили, поскольку миссис вудхаус посчитала ненужным касаться конкретной трагедии, происшедшей в семье лисбонов. В итоге та утратила хоть сколько-нибудь узнаваемые черты и охватила чуть ли не всю вселенную.

Как выразился кевин тиггс: «похоже, от нас требовалось оплакивать всех и вся, горевать обо всем, что только случилось в прошлом, настоящем и будущем». Учителей наделили полномочиями проводить уроки на любую тему по собственному выбору. Мистер хедли, учитель английского, приезжавший в школу на велосипеде, в брюках, аккуратно защепленных металлическими зажимами, раздал нам подборку стихотворений поэтессы викторианской эпохи кристины росетти. [20] дебора ферентелл вспомнила для нас несколько строк из короткой поэмы под названием «отдых»: О земля! Навались на веки. Ее милых усталых глаз. Нет вопросов и нет ответов. Стисни тело ее, чтоб для вздохов. Не осталось места и смехом. Не оскалиться, веселясь.

Преподобный пайк говорил о христианском понимании смерти и возрождения, основывая свои философствования на зыбкой почве душераздирающей утраты, постигшей его в колледже, когда бейсбольная команда, в к

оторой он играл, не сумела пробиться в дивизион. ...Мистер тоновер, преподававший у нас химию и до сих пор живший с матерью, мало что мог сказать на тему дня и вместе с учениками готовил ореховые леденцы на химических горелках. Другие классы, разбившись на группы, занялись игрой, по правилам которой каждый участник должен был вообразить себя тем или иным произведением архитектуры. «если бы ты был зданием, – вопрошал ведущий, – то каким именно? » игрокам пришлось в мельчайших подробностях описывать конструкцию этих строений, чтобы затем самим же предложить способ ее усовершенствовать. Сестры лисбон, порознь разведенные по отдельным классам, отказывались играть и постоянно отпрашивались в туалет. Никто из учителей не решился настаивать на их участии, так что день скорби оказался посвящен исцелению душевных ран тех, у кого и ран-то никаких не было. Несколькими часами позднее бекки толбридж видела сестер лисбон, всех вместе, в уборной для девочек в научном крыле. «они втащили туда стулья из коридора и просто сидели там, пережидая, пока все это закончится. У мэри спустилась петля на чулке (представить только, она носила нейлоновые чулки! ), и она чинила ее пилкой для ногтей. Сестры вроде как наблюдали за ней, но мне показалось, что им невыносимо скучно.

Я вошла в кабинку, но ощущала их присутствие и… в общем, у меня ничего не получилось». Миссис лисбон так и не узнала о дне скорби. Ни муж, ни дочери не заговаривали об этом, вернувшись из школы в тот день. Разумеется, мистер лисбон присутствовал на общем учительском собрании, когда миссис вудхаус поставила свою идею на голосование, но учителя по-разному описывают его реакцию. Мистер родригес вспомнил, как «он покивал, но не сказал ни слова», тогда как мисс шаттлворт уверяла, будто он ушел с собрания вскоре после начала и больше не возвращался. «мистер лисбон даже не слышал о дне скорби. Ушел в растерянности и в зимнем пальто», – сказала она, по обыкновению ставя нас в тупик своими излюбленными риторическими вывертами (зевгма, в данном случае), что нам пришлось назвать, прежде чем мы смогли покинуть ее общество. Когда мисс шаттлворт вошла в кабинет, где собиралась побеседовать с нами, мы встретили ее стоя, как всегда; невзирая на то что мы уже достигли среднего возраста, а некоторые успели и облысеть, она все еще обращалась к нам «дети», как давным-давно у себя в классе. На столе у нее все еще красовались гипсовый бюст цицерона и поддельная греческая ваза (которую мы подарили ей в день выпуска), а сама она по-прежнему казалась умницей и всезнайкой, давшей почему-то обет безбрачия. «думаю, мистер лисбон узнал о приближении dies lacrimarum, [21] только когда подготовка уже шла полным ходом.

Во время второго урока я проходила мимо его кабинета, и он сидел на своем стуле у доски, что-то рассказывая. Едва ли у кого-то хватило духу порекомендовать ему посвятить занятие известной теме». Действительно, по прошествии времени мистер лисбон смог лишь смутно припомнить школьный день скорби. «спросите лучше что-нибудь про десятичные дроби», – попытался пошутить он. Еще долго многочисленные попытки заговорить с сестрами лисбон о самоубийстве сесилии ни к чему не приводили. Миссис вудхаус посчитала, что день скорби послужил жизненно важной цели, да и многие учителя выражали удовлетворение тем, что окутывавший тему занавес молчания был все-таки сорван. В школьном штате появилась и была занята должность психолога; раз в неделю эта женщина вела прием в медицинском кабинете, и любой ученик, у которого возникало желание поговорить на волнующие его темы, мог пойти туда и облегчить душу. Сами мы не были там ни разу, но каждую пятницу заглядывали в кабинет, чтобы поглядеть, не явился ли к психологу кто-то из сестер лисбон. Звали психолога мисс линн килсем, но спустя год, уже после последнего самоубийства, она исчезла в неизвестном направлении, никому не сказав ни слова.

Позже выяснилось, что ее диплом социального работника был подделан; уже никто не знал толком, кем она была, действительно ли ее имя было линн килсем и куда она делась.

В любом случае, школьный психолог числится в списке тех немногих, кого мы не сумели разыскать годы спустя. Ирония судьбы заключается еще и в том, что мисс килсем, по всей вероятности, могла бы сообщить нам нечто интересное. Ибо, судя по всему, девушки все же общались с ней каждую пятницу, хотя мы и не сталкивались с ними в медицинском кабинете, зайдя туда под благовидным предлогом, чтобы получить аспирин или лейкопластырь. Записи о пациентах, которые вела мисс килсем, были утрачены из-за пожара, уничтожившего медицинский кабинет пятью годами позже (причиной послужил электрический кофейник со старым проводом-удлинителем), и точной информации о проходивших там сеансах мы не имеем. Тем не менее маффи перри, консультировавшаяся у мисс килсем по вопросам психологии спорта, часто заставала в кабинете люкс или мэри, а иногда и терезу с бонни заодно. По причине беспорядочных слухов о том, что после замужества маффи сменила фамилию, мы и сами разыскали ее с превеликим трудом. Кое-кто говорил, что теперь ее зовут маффи фривальд, другие возражали: маффи фон рехевитц; но когда мы все же отыскали ее (она ухаживала за редчайшими орхидеями, которые ее бабушка завещала ботаническому саду острова бель-айл), она твердо заявила, что звать ее маффи перри, и точка, как во времена ее былых триумфов на полях хоккея с мячом. Вообще-то поначалу мы не узнали маффи в духоте теплицы, под гроздьями хищных вьюнков и ползучих лиан, так что нам пришлось выманить ее под специальную лампу, поощрявшую рост зелени, чтобы отметить морщины и следы неумеренного аппетита на ее лице, равно как и вопросительный знак, в который согнулась ее некогда прямая спина хоккейного форварда; тем не менее контраст белых зубов с ярко-красными деснами был по-прежнему разителен. Очевидный упадок самого острова бель-айл в немалой степени послужил тому, с каким недоверием и грустью мы согласились признать свою бывшую учительницу в этой пожилой женщине. Крошечный овальный островок, вытянувшийся между американской империей и мирной канадой, запомнился нам таким, каким он был многие годы назад, с его приветствовавшей новоприбывших бело-красно-синей клумбой в виде государственного флага, с радостным плеском его фонтанов, с европейской чинностью его казино, с тропами для верховых прогулок, шедшими сквозь лес, где деревья были согнуты в гигантские луки как это делали индейцы, расставляя силки.

Времена изменились, и теперь к заваленным мусором пляжам острова, где дети удили рыбу на оторванные от пивных банок ушки, неопрятными клочьями сбегали остатки былых газонов. Со стороны некогда ярких павильонов летели ошметья сухой краски. Питьевые фонтанчики вырастали из грязных луж, подойти к которым можно было только по осколкам кирпичей. Гранитное лицо стоявшего у обочины памятника герою гражданской войны оказалось забрызгано черной краской из пульверизатора… миссис хантингтон перри передала свои призовые орхидеи ботаническому саду до массовых протестов, когда муниципалитеты еще распоряжались огромными суммами. Но после ее смерти истощение налоговых фондов заставило руководство пойти на сокращение штата: в год увольняли по одному опытному садовнику, так что растения, пережившие путешествие на остров из экваториальной полосы и какое-то время процветавшие в этом насквозь фальшивом раю, теперь зачахли; таблички с аккуратными надписями на латыни заросли сорной травой, а искусственное солнце вспыхивало только на пару часов в сутки. Единственным оставшимся на своем посту устройством оставался генератор пара, замутивший наклонные окна теплицы каплями-бусинками и заполнивший наши ноздри влагой и сладким смрадом гниения. Общий упадок как раз и заставил маффи перри вернуться на остров. Бабушкины «лебединые» орхидеи едва не погибли от пересушки, насекомые-паразиты обосновались на всех трех ее восхитительных дендробиумах, а стоящие в ряд крохотные масдеваллии, чьи пушистые фиолетовые лепестки будто с капелькой крови на кончиках миссис хантингтон перри вывела самолично при помощи сложнейшей гибридизации, могли показаться непосвященному кустиками дешевых анютиных глазок. Ее внучка добровольно пожертвовала цветам все свое время, но от нее же мы и узнали, что все попытки вернуть им прежнюю славу бесполезны, все усилия тщетны. Цветы не способны расти в подвальных условиях. Да и набеги хулиганья сводят на нет все труды: юнцы перелезают через забор, носятся по теплице и вырывают растения из земли просто забавы ради. Одного из вандалов маффи ранила попавшейся под руку садовой лопаткой.

Отнюдь не сразу нам удалось перевести разговор на иные предметы, далекие от треснувших стекол, мусорных куч, не желающих платить за свои визиты посетителей и гнездящихся в египетском камыше крыс. Мало-помалу, однако (не переставая капать из пипетки на задранные вверх мордочки орхидей чем-то очень похожим на простое молоко), она открыла нам, как именно выглядели сестры лисбон в приемной мисс килсем. «на первых сеансах они так и оставались подавленными. У мэри были эти огромные круги под глазами. Как прорези маски». Маффи перри все еще могла возродить в памяти царивший в медкабинете запах антисептика; он внушал ей суеверный страх, и с тех пор она полагала, что именно так пахло горе девушек. Когда она появлялась в кабинете, сестры обычно уже собирались уходить – с опущенным долу взором, с развязанными шнурками, – но они ни разу не забыли прихватить мятную конфетку с подноса, который медсестра ставила на стол у двери. Девушки выходили, оставляя мисс килсем под тяжестью рассказанного. Обычно она сидела, покачиваясь, с закрытыми глазами за столом, вдавив в виски большие пальцы, и была в состоянии говорить лишь через несколько минут. «я всегда подозревала, что мисс килсем была единственной, кому они доверились, – сообщила нам маффи. – уж не знаю, что их толкнуло.

Может, поэтому она и уехала».

Доверяли сестры мисс килсем или нет, еженедельная терапия имела явные результаты. Почти сразу у девушек поднялось настроение. Входя в кабинет в условленное время, маффи перри нередко слышала, как они смеются или возбужденно болтают. Изредка мисс килсем приоткрывала окно и наперекор всем школьным правилам покуривала с люкс, или же девушки разоряли поднос с леденцами, разбрасывая обертки по всему столу. Мы и сами заметили перемену. Усталость уже не сквозила в каждом движении сестер лисбон. В классе они реже стали смотреть в окно, чаще поднимали руки и отвечали. Девушки моментально забыли о приставшем к ним клейме и вновь окунулись в школьную жизнь. Тереза посещала собрания научного кружка, проходившие в невеселом классе мистера тоновера, среди столов с огнеупорным покрытием и темных глубоких раковин по стенам.

Два вечера в неделю мэри помогала некоей разведенной даме шить костюмы для школьного спектакля. Бонни даже заглянула на одно из христианских собраний в доме майка фиркина, который стал впоследствии миссионером и умер от малярии где-то в таиланде. Люкс попробовала силы в школьном мюзикле, и поскольку оджи кент влюбился в нее, а режиссер постановки мистер олифант влюбился в оджи кента, она получила маленькую роль в хоре, пела и танцевала так, словно была вполне счастлива. Распланированные мистером олифантом мизансцены вечно заставляли люкс выходить на сцену в тот миг, когда с нее сходил оджи. Кент признался потом, что за все время репетиций ему так ни разу и не удалось утащить люкс в темноту за кулисами или завернуться с нею в занавес. Само собой, четырьмя неделями позднее, после окончательного заточения сестер в родительском доме, люкс перестала являться на представление, но все, кто видел спектакль, согласились, что оджи кент распевал пронзительным, ничуть не примечательным голосом и явно больше интересовался собственной персоной, чем девушкой из хора, отсутствие которой на сцене решительно никому не бросилось в глаза. К этому времени осень окончательно утратила краски и затянула небо сталью. Планеты в классе мистера лисбона ежедневно продвигались на несколько дюймов, и, если задрать голову, становилось ясно, что земля отвернула голубой лик от солнца, устремившись по собственной темной дорожке, проложенной в космической пустоте, – туда, где в углу потолка слабо шевелились серые клочья паутины, недосягаемые для метел уборщиц. По мере того как летняя щедрость отходила в область воспоминаний, само лето обретало нереальность, и в итоге мы вовсе потеряли его след. Призрак бедняжки сесилии возникал в нашем сознании в странные моменты, чаще всего при утреннем пробуждении или же при долгом взгляде на струящиеся по ветровому стеклу потоки воды: подернутая дымкой загробного мира, она материализовывалась в своем старом подвенечном наряде. Но затем кто-то выключал будильник, или радио выплевывало популярную песенку, и мы с явственно различимым щелчком возвращались к реальности.

Другим удалось избавиться от воспоминаний о сесилии даже с еще большей легкостью. В их разговорах ее имя упоминали для того лишь, чтобы подтвердить проницательность говорившего: да, они давно уже подозревали, что добром это не кончится, и, далекие от того, чтобы воспринимать девочек лисбон как единый организм, особо выделяли сесилию; она всегда держалась немного в стороне, этакая ошибка природы. Мистер хиллер выразил общее впечатление того времени: «девушек ждало большое, яркое будущее. А та, другая, могла только окончательно помешаться». Мало-помалу люди перестали судачить о таинственном самоубийстве сесилии лисбон, предпочитая видеть в нем самой судьбой предрешенную неизбежность или нечто такое, о чем следует забыть как можно скорее. Хотя миссис лисбон продолжала оставаться в тени, в редких случаях покидая дом и заказывая продукты, никто не выражал ей свое неодобрение, а некоторые даже сочувствовали. «больше всех мне жаль мать, – заявила миссис юджин. – только и думает небось, что могла что-то сделать, но не сделала». Что же до страдающих, с трудом возвращающихся к жизни девушек, то их статус в школе даже повысился, как это было с родственниками кеннеди.

В автобусе дети вновь подсаживались к ним вплотную.

Лесли томпкинс попросила у мэри щетку, чтобы обуздать отросшие непокорные рыжие волосы. Джулия уинтроп курила с люкс в раздевалке и, по ее словам, приступы трясучки больше не повторялись. День за днем сестры понемногу оправлялись от потери. Именно в этот период сложного, медленного выздоровления трип фонтейн сделал очередной ход. Не посоветовавшись ни с кем и даже не признавшись люкс в своих чувствах, трип вошел в кабинет мистера лисбона и вытянулся в струнку у преподавательского стола. Ему удалось застать мистера лисбона в одиночестве; тот сидел на вращающемся стуле и безучастно разглядывал планеты, застывшие над головой. Молодецкий вихор поднимался над его седеющими волосами. – сейчас четвертый урок, трип, – устало сказал он. – я жду тебя на пятый, не раньше. – сегодня я не могу думать о математике, сэр. – вот как? – я пришел сказать, что мои намерения в отношении вашей дочери абсолютно честны.

Брови мистера лисбона поползли вверх, но в остальном лицо его осталось бесстрастным – так, словно бы ему приходилось выслушивать подобные заявления от учеников по шесть, а то и по семь раз на дню. – и о какого же рода намерениях идет речь? Трип аккуратно составил вместе носки ботинок. – я хочу пригласить люкс на школьный бал. Выслушав это, мистер лисбон предложил трипу присесть и следующие несколько минут терпеливо объяснял, что у них с женой заведены определенные правила, которые касаются всех дочерей без исключения, и изменить эти правила в отношении старших девушек он не в силах, не говоря уже о младших. Но даже если бы он и захотел предпринять что-то в этом роде, то жена не позволила бы ему, ха-ха, впрочем, если трип пожелает, то может прийти и провести еще один вечер у телевизора, но это не даст, ни в коем случае не даст ему права вывести люкс из дому, а уж тем более усадить ее в машину и куда-то увезти. Трип рассказал нам, что мистер лисбон говорил с поразительными сочувствием и симпатией, будто бы и сам еще не запамятовал присущую отрочеству тупую боль пониже пряжки брючного ремня. Трип ясно увидел также, насколько изголодался мистер лисбон по сыновьям, поскольку во время разговора тот встал и трижды сильно хлопнул трипа по плечу. – боюсь, такова политика нашей семьи, – в итоге сказал он.

Перед внутренним взором трипа фонтейна с треском захлопнулись ворота крепости. Затем он заметил семейное фото на столе мистера лисбона. Люкс стояла на фоне «чертова колеса» в парке аттракционов и держала в красном кулачке печеное яблоко, в полированном боку которого отразились складки детского жирка под ее подбородком. Один из уголков обметанного сахаром рта разлепился, открывая одинокий зуб. – а что если нас будет много? – вопросил трип фонтейн. – если ребята пригласят и других ваших дочерей? И если мы вернем их домой к любому названному вами часу? Это новое предложение трип высказал ровным тоном, но пальцы его дрожали, а глаза застилал туман.

Мистер лисбон долго глядел на него, не говоря ни слова.

– ты играешь в бейсбольной команде, сынок? – да, сэр. – на какой позиции? – нападающий полузащитник. – в свое время я играл в защите. – ключевая позиция, сэр. Никого между игроком и пограничной линией. – вот именно. – дело в том, сэр, что мы устраиваем матч с «кантри дэй», а потом танцы и все прочее, и все ребята в команде должны прийти с подружками. – у тебя прекрасные внешние данные, трип.

Не сомневаюсь, миллион девиц ждут не дождутся твоего приглашения. – миллион девиц меня не интересуют, сэр, – ответил трип фонтейн. Мистер лисбон опустился на табурет. Сделал глубокий вдох. Посмотрел на фотографию своей семьи, одно из лиц на которой, с мечтательной улыбкой, уже перестало существовать. – я поговорю с их матерью, – наконец выдавил он. – сделаю что смогу. * * *. Вот так и вышло, что четверо из нас смогли пригласить сестер лисбон на единственное свидание без родительского присмотра, какое у них только было. Оставив кабинет мистера лисбона, трип принялся собирать команду.

На вечерней тренировке бейсболистов, во время скоростного забега, он заявил: «я вытаскиваю люкс на школьный бал, и мне нужны четверо парней, чтобы сопровождать остальных цыпочек. Кто пойдет? » задыхаясь в неуклюжей защитной экипировке после десятка напряженных попыток пройти дистанцию, мы наперебой принялись уговаривать трипа фонтейна выбрать именно нас. Джерри верден предложил трипу взятку в виде трех косячков. Парки дентон взялся отвезти всех на отцовском «кадиллаке». Каждый сказал что-то в свою пользу. Баз романо по кличке веревка (его звали так из-за дрессированного зверя потрясающей длины, которого он демонстрировал нам в душе) накрыл руками лицо в проволочном каркасе шлема и катался по зоне защиты, издавая жалобные стоны: «я умираю! Умираю! Выбери меня, триппер! ». В конце концов победили парки дентон (из-за «кадиллака»), кевин хед (потому что он помог трипу установить в машине кассетник и вообще обустроить все по его вкусу) и джо хилл конли (поскольку он выигрывал все школьные призы, и это, как полагал трип, могло оказать влияние на мистера и миссис лисбон). На следующий день трип представил список кандидатов мистеру лисбону, и уже в конце недели тот объявил о решении, принятом ими с супругой.

Девушки смогут пойти с ребятами на бал при соблюдении следующих условий: 1) они повсюду будут ходить вместе; 2) они направятся на танцы, и никуда более; 3) они вернутся домой к одиннадцати.

Мистер лисбон заверил трипа, что условия окончательны и обжалованию не подлежат; более того, обойти их невозможно. «я сам буду наблюдать за их выполнением», – добавил он. Сложно сказать, как восприняли разрешение посетить школьный бал сами сестры лисбон. Когда мистер лисбон объявил дочерям радостную весть, люкс подбежала и обняла его, поцеловав с раскованной игривостью маленькой девочки. «она уже много лет не целовала меня вот так», – вспоминал он. Остальные отреагировали с меньшим энтузиазмом. Объявление застало терезу и мэри за игрой в китайские шашки, за которой наблюдала и бонни. Они лишь ненадолго оторвались от фигур на продавленной металлической доске, чтобы поинтересоваться у отца, кто же еще будет их сопровождать. Мистер лисбон назвал имена. – и кто кого возьмет? – спросила мэри. – да разыграют нас в лотерею, и дело с концом, – ответила тереза и шестью скачками через фигуры неприятеля провела шашку в дамки.

Прохладцу, с которой они встретили известие о приглашении на бал, можно объяснить в духе семейных традиций лисбонов. Сообща с другими посещавшими церковь матерями миссис лисбон и прежде устраивала групповые свидания. Мальчики перкинс, хлюпая веслами, катали сестер в пяти блестящих каноэ по угрюмому каналу на бель-айл, тогда как сидевшие в лодке мистер и миссис лисбон с мистером и миссис перкинс, ни на минуту не теряя бдительности, галантно выдерживали дистанцию между собой и своими отпрысками. Миссис лисбон полагала, что темную природу юношеских влечений можно ублаготворить активными занятиями на свежем воздухе, – так сказать, любовь, сублимированная игрой в дротики на зеленой полянке. Не так давно, во время пешего похода (предпринятого без особой на то причины, если не считать тоску в душе и разлитую в небесах серость), мы разбили лагерь в пенсильвании и, покупая свечи в топорно обставленной лавке, узнали о распространенном среди аманитов [22] обычае: когда парень приглашает подругу прокатиться в горбатом черном драндулете, родители обоих неотступно следуют за ними в другом таком же. Миссис лисбон, со своей стороны, тоже считала, что любовные чувства могут развиваться и под надзором. Но тогда как парень-аманит непременно возвращался глухой ночью забрасывать окно девушки галькой (звон которой о стекла с общего попустительства никто не слышал), в доктрине миссис лисбон не нашлось места для подобных снисхождений. Под ее присмотром каноэ никогда не приставали к берегу у разбитых там палаточных лагерей. Девушки не предполагали, что на сей раз им удастся выскользнуть из-под родительского микроскопа. Сопровождение в лице самого мистера лисбона напоминало им о привычном коротком поводке. Иметь учителя в качестве отца и без того несладко; он зарабатывал на жизнь в той же школе и постоянно пребывал на виду, не вылезая из трех имевшихся в его распоряжении костюмных пар. Профессия отца давала сестрам возможность учиться бесплатно, но мэри однажды призналась джулии форд, что благодаря этому «понимает, каково быть побирушкой».

Теперь же отец явится на танцы наблюдателем, как и другие учителя, которым предстояло играть роль общественной дуэньи добровольно или же принудительно. Обычно эта обязанность ложилась на плечи тех, кто, не тренируя спортивные команды, обладал относительным запасом свободного времени, или же тех, кому просто не хватало общения. Для таких школьный бал – редкий шанс скоротать очередной вечер, забыв о скуке вынужденного одиночества. Люкс это, кажется, не беспокоило, поскольку ее сознание целиком заполняли грезы о трипе фонтейне. Она вновь принялась расписывать белье дорогим ее сердцу именем, но теперь использовала растворимые водой чернила, чтобы успеть смыть всех до единого «трипов», прежде чем их увидела бы мать (впрочем, имя то и дело заявляло о себе, проявляясь на коже). Надо полагать, люкс призналась сестрам в своих чувствах к трипу, но в школе из ее уст никто даже не слышал этого имени. За ленчем трип и люкс сидели рядом, и иногда мы замечали, как они шли бок о бок по коридору в поисках свободной каморки, вентиляционного шкафа или просто укромного уголка, чтобы немного побыть наедине. Тем не менее даже там мистер лисбон постоянно был начеку, а потому, описав по школе пару чинных кругов и миновав кафетерий, они ступали по резиновому коврику, устилавшему пологий подъем к классу мистера лисбона, чтобы затем, еще на мгновение продлив касание рук, разойтись в разные стороны. Другие сестры едва были знакомы с будущими кавалерами. «их мнения никто даже не спрашивал, – негодовала мэри питерc. – это походило на брак по договору или на что-то подобное.

Аж мороз по коже». В любом случае, девушки не возражали – для того ли, чтобы порадовать люкс, или развлечься самим, или же просто убить монотонность пятничного вечера.

Когда спустя годы мы говорили об этом с миссис лисбон, она сказала, что не испытывала беспокойства в связи с приближением бала, упомянув еще и тот факт, что специально для праздника были сшиты платья. За неделю до школьной вечеринки она лично отвела девушек в магазин тканей. Там сестры бродили меж развешанных во множестве моделей, где к каждой стойке был приколот вырезанный из папиросной бумаги силуэт платья их мечты, вот только в итоге выяснилось, что давшийся такими муками выбор вовсе не имел никакого значения. Миссис лисбон прибавила по дюйму к линии бюста и по два – к талии и подолу, так что все четыре платья вышли одинаковыми бесформенными балахонами. У нас сохранилась фотография, запечатлевшая тот памятный день (экспонат № 10). Девушки в своих вечерних платьях выстроились на ней в ряд, плечом к плечу, как жены первых поселенцев. Их жесткие прически («эти выкрутасы не для того, чтобы привлечь взгляд, а наоборот, чтобы оттолкнуть», – мнение тесси непи, местного косметолога) имели равнодушный, высокомерный флер европейских мод, устоявших в борьбе с хаосом дикой природы. Платья тоже походили на костюмы обитателей дикого запада, с их высокими воротниками и отороченными кружевом фартуками-нагрудниками. Вот они, перед вами, такие, какими мы знали их, какими запомнили, какими будем помнить: робкая бонни, съежившаяся от фотовспышки, за ней – рассудительная тереза, недоверчиво захлопнувшая ставни век; следом – прямая и гордая мэри, стойко выдерживающая нужную позу, и рядышком – люкс, глядящая не в объектив камеры, но ввысь. В тот вечер то и дело принимался дождь, так что очередная туча разверзлась над головой люкс (и уронила первую каплю ей на щеку) за мгновение до того, как мистер лисбон попросил девушек сказать: «cheese».

Далекая от идеала (левый угол оказался засвечен), фотография тем не менее передает все очарование сознающих свою красоту девушек, равно как и едва прочитываемую торжественность момента. Лица сестер светятся изнутри радостным ожиданием. Прижавшись друг к дружке, едва втиснувшись в кадр, они, кажется, предвкушают некое чудесное открытие или разительную перемену в их жизни. В жизни. По крайней мере, именно так мы склонны истолковывать запечатленное на снимке. Не трогайте руками, пожалуйста. Простите, но нам придется спрятать фотографию обратно в конверт. После того как групповой портрет был готов, девушки стали ожидать прибытия кавалеров, каждая по-своему. Бонни и тереза сели за карты, тогда как мэри неподвижно застыла в центре комнаты, изо всех сил стараясь не смять платья.

Люкс отперла дверь и вышла на парадное крыльцо. Поначалу мы решили, что она потянула лодыжку, но затем заметили на ней туфли на высоких каблучках. Люкс поднималась и спускалась по ступеням, практикуясь в ходьбе, пока в конце квартала не замаячила машина парки дентона. Тогда люкс повернулась, нажала кнопку дверного звонка, предупреждая сестер, и вновь скрылась в доме. Оставшись в стороне, мы наблюдали за приездом ребят. Желтый «кадиллак» парки дентона плыл по улице, и пассажиры выглядывали из него, словно из аквариума, наполненного какой-то иной, не земной атмосферой. Шел дождь, и «дворники» вовсю скребли по ветровому стеклу, но изнутри машины исходил ровный теплый свет. Проезжая мимо дома джо ларсона, парни подбодрили нас, показав поднятые большие пальцы. Первым из машины появился трип фонтейн. Он поддернул рукава пиджака, как это демонстрировали модели в отцовских журналах мод. На шее у него красовался узкий галстук. На парки дентоне был синий свитер с высоким горлом, как и на кевине хеде, вышедшем вслед за ним; последним с заднего сидения выпрыгнул джо хилл конли в мешковатом твидовом джемпере, взятом напрокат у отца – школьного учителя и убежденного коммуниста.

Окружив машину полукольцом, ребята еще немного помешкали, но дождь все накрапывал, и в итоге трип фонтейн первым зашагал по дорожке к дому.

Взойдя на крыльцо, они исчезли из виду, но из их рассказов мы знаем, что начало группового свидания напоминало любое другое. Делая вид, что еще не готовы, сестры удалились наверх, и мистер лисбон пригласил ребят в гостиную. – девушки спустятся через минутку, – сказал он, поднося к глазам часы. – боже, мне и самому пора бы поторопиться. В дверной арке появилась миссис лисбон. Она прижимала кончики пальцев к виску, словно у нее болела голова, но улыбка все равно получилась вежливой. – здравствуйте, мальчики. В унисон: – здравствуйте, миссис лисбон! Как вспоминал джо хилл конли, ее прямота и строгость казались неестественными, словно миссис лисбон только что плакала в соседней комнате.

Он почувствовал (конечно, это говорилось уже через много лет, когда джо хилл конли, по его собственному признанию, научился открывать и перекрывать энергетические потоки в своих чакрах простым усилием воли) исходящую от миссис лисбон древнюю боль, вобравшую в себя все горести ее народа. «она потомок печальной расы, – объяснял джо. – тут дело не только в сесилии. Печаль возникла задолго до того. Задолго до америки. И в девочках она тоже была». Прежде он не замечал на лице миссис лисбон очков. «ее глаза как будто были разрезаны пополам». – кто из вас поведет машину?

– осведомилась миссис лисбон. – я, – ответил парки дентон. – и давно ли тебе выдали лицензию? – два месяца прошло. Но разрешение у меня уже больше года. – мы вообще-то не любим, чтобы девочки выбирались куда-то на машине. В последнее время так много аварий… дорога сейчас скользкая из-за дождя. Я надеюсь, вы будете предельно осторожны. – непременно.

– вот и ладно, – сказал мистер лисбон.

– допрос с пристрастием окончен. Девочки! (в потолок). Мне уже пора. Увидимся на танцах, ребята. – до встречи, мистер лисбон. Он вышел, оставив их в обществе жены. Та не стала заглядывать им в глаза, но быстро осмотрела каждого с ног до головы, как медсестра, читающая карту больного. Потом отошла к лестнице и долгим взглядом воззрилась наверх. Никто, даже джо хилл конли, не мог вообразить, о чем она думала в ту минуту. Возможно, о сесилии, взбежавшей по этим самым ступенькам четыре месяца назад.

Или о ступенях, по которым некогда сошла она сама, отправляясь на свое первое свидание. Или же о звуках, которые только материнское ухо и способно уловить. Никто из парней не мог припомнить миссис лисбон до такой степени отрешенной, словно она вдруг позабыла об их присутствии в доме. Она вновь коснулась виска (ее действительно мучила головная боль). Наконец девушки высыпали на верхнюю площадку. Там, наверху, было темновато (перегорели три из двенадцати лампочек в люстре), и, спускаясь, они слегка касались перил. Просторные платья напомнили кевину хеду мантии на певцах из церковного хора. «впрочем, их самих это, кажется, совсем не раздражало. Или им уже было наплевать, что на них надето, – слишком велика была радость от возможности куда-то выйти. Мне-то точно было все равно. Выглядели они классно».

Только когда девушки сошли вниз, парни осознали, что не договорились, кому с кем идти. Трип фонтейн, понятное дело, застолбил люкс, но три другие сестры пока не были заняты. К счастью, прически и платья окончательно уравняли их в мальчишеских глазах. Ребята опять уже не знали, кто из них кто, и, вместо того чтобы спросить их напрямую, сделали единственное, что могло прийти им в головы: вытащили из карманов букетики, которые прикалывают к корсажам. – они все белые, – объяснил трип фонтейн. – мы ведь не знали, в платьях какого цвета вы будете на балу. А парень в магазине сказал, что белый пойдет с каким угодно цветом. – я рада, что ты купил белый, – успокоила его люкс. Она протянула руку и взяла букетик, упакованный, как драгоценность, в маленькую пластиковую коробочку. – мы не стали брать цветочные браслеты, – выдавил парки дентон. – они всегда рассыпаются.

– да, они очень непрактичны, – сказала мэри.

Никто не проронил больше ни слова. Никто даже не шевельнулся. Люкс рассматривала букетик, заключенный в своем временном убежище. Откуда-то сзади донесся голос миссис лисбон: – позвольте же мальчикам приколоть их на место. Услышав это, девушки шагнули вперед с застенчивыми улыбками. Парни неловко вертели в руках букетики, вынимая их из коробочек и стараясь не пораниться о декоративную булавку. Они чувствовали на себе испытующий взгляд миссис лисбон и, несмотря даже на то, что сестры лис-бон стояли настолько близко, что можно было ощутить на лице их дыхание и почувствовать аромат первых в жизни духов, которыми сестрам было разрешено окропиться, парни приложили все силы, чтобы не уколоть девушек или, не дай бог, не коснуться их. Они осторожно приподнимали ткань платья с девичьей груди и закрепляли белые цветы над их сердцами. Та из сестер, которой парень оказывал эту услугу, становилась его дамой на весь вечер. Приладив все букетики на место, они пожелали миссис лисбон доброй ночи и вывели девушек наружу, к ожидавшему их «кадиллаку», держа над головами сестер опустевшие футляры из-под букетиков, чтобы защитить прически от мороси. С этого момента события стали развиваться куда лучше, чем ожидалось.

Сидя дома, каждый из парней воображал себе сестер лисбон в предоставленных скудным воображением избитых декорациях: летящими в прибрежных волнах на доске для серфинга или же игриво убегающими по льду катка, с подпрыгивающими помпонами на лыжных шапочках, так похожими на аппетитные, румяные фрукты. Тем не менее в машине, рядом с живыми, а не выдуманными девушками, парни сообразили, что все это время воображение подсовывало им жалкие подделки. Другая крайность также была отметена безо всякой жалости – представление о том, будто с сестрами явно что-то не в порядке (вспомните безумную старуху, с которой каждый день едете в лифте: когда вы наконец решитесь заговорить с ней, она окажется вполне разумна и рассудительна). На парней нашло нечто вроде мгновенного просветления. «они не так уж отличались от моей собственной сестры», – сделал открытие кевин хед. Люкс захотела сесть вперед и пожаловалась, что еще никогда не ехала рядом с водителем. Она скользнула на переднее сидение, чтобы устроиться между трипом фонтейном и парки дентоном. Мэри, бонни и тереза скучились сзади, причем бонни достался центральный выступ сидения. Джо хилл конли и кевин хед уселись по обе стороны от них, вплотную к дверцам. Даже вблизи девушки не казались подавленными.

Они поерзали, устраиваясь поудобнее, и вроде бы вовсе не огорчились тесноте. Мэри отчасти сидела на коленях у кевина хеда. Рассевшись, сестры сразу же принялись щебетать. Мимо проплывали дома, и у девушек обязательно находилась пара слов по адресу каждой из живших там семей, что могло значить лишь одно: они наблюдали за нами с тем же напряженным вниманием, с каким мы наблюдали за ними. Позапрошлым летом они видели, как мистер таббс, управляющий среднего звена в uaw, [23] вышвырнул из дома женщину, которая зашла к его жене после того, как их машины слегка столкнулись. Они подозревали, что хессены то ли сами были фашистами, то ли симпатизируют наци. Они возненавидели кригеров за алюминиевые листы, которыми те обшили свой дом. «мистер бельведер наносит новый удар», – заметила тереза, имея в виду президента компании, выпускавшей новейшие стройматериалы (рекламу с его участием крутили по телевизору поздно вечером). Подобно нам самим, сестры лисбон хранили свои воспоминания, связанные с разными деревьями, кустами и даже крышами гаражей. Они помнили о расовых беспорядках, когда в конце нашего квартала появились танки, а бойцы национальной гвардии приземлялись в наших дворах вместе с парашютами. В конце концов, эти девушки жили по соседству с нами. Сперва парни молчали, не на шутку потрясенные многословием сестер лисбон.

Кто бы мог подумать, что они способны столько говорить, имеют собственные мнения о стольких предметах, тычут в чудеса этого мира сразу несколькими указательными пальцами?

После тех редких случаев, когда они попадались нам на глаза, девушки продолжали жить своей жизнью, изменяясь так, что мы просто не могли себе вообразить, запоем проглатывая все книги, попадавшие под тщательным контролем на общую семейную полку. Каким-то образом они тоже оказались не чужды этикету официальных свиданий, набравшись сведений то ли с экрана телевизора, то ли наблюдая за другими парами в школе, – поэтому они знали, как поддерживать плавное течение беседы и как заполнить нелепые паузы в разговоре. Их собственная неопытность выказывала себя лишь в высоких, заколотых шпильками прическах, которые сильно напоминали вылезшую наружу набивку матраса или раскуроченную проводку. Миссис лисбон никогда не посвящала дочерей в секреты красоты, и более того, запретила приносить в дом женские журналы (статья в «cosmo» под названием «испытываете ли вы множественные оргазмы? » стала последней каплей). Девушки просто сделали все, что было в их силах. Люкс всю дорогу крутила ручку приемника, выискивая любимую песню. «это меня с ума сводит, – оправдывалась она. – точно знаю, что где-то ее сейчас крутят, но ведь еще надо найти где! » парки дентон вел машину по джефферсон-авеню, мимо дома уэйнрайта с зеленой табличкой, подтверждающей историческую ценность здания, к особнякам, сбившимся в стайку на берегу озера. Вдоль идеально ровных газонов уже зажглись фонари «под старину».

Почти на каждом углу стояла чернокожая служанка, ожидающая автобус. Они поспешили дальше, мимо поблескивающего озера, и вскоре въехали под лохматое сплетение вязов, несших свою вахту на подступах к школе. – погодите минутку, – попросила люкс. – я затянусь пару раз, прежде чем мы пойдем туда. – папа сразу учует дым, – предупредила бонни с заднего сидения. – не-а, у меня с собой мятные леденцы. – люкс погремела коробочкой. – тогда наши платья пропахнут, и он все равно почует. – скажете, в туалете было накурено.

На то время, пока люкс курила, парки дентон опустил стекло со своей стороны. Она делала это не спеша, выпуская дымок через нос. После особенно глубокой затяжки повернулась к трипу фонтейну, сложила губы и, вылитая шимпанзе в профиль, выдула три идеально ровных колечка. – не дадим им умереть девственницами, – провозгласил джо хилл конли. Потянувшись вперед, он ловко проткнул одно из колечек пальцем. – это грубо, – заметила тереза. – и впрямь, конли, – сказал трип фонтейн. – пора тебе повзрослеть. По дороге на танцы пары разделились. Один из каблучков бонни застрял в гравии, и она оперлась о плечо джо хилла конли, высвобождая туфлю.

Трип фонтейн и люкс шли рука об руку, уже став единым целым.

Кевин хед шел с терезой, а парки дентон предложил локоть мэри. Дождик ненадолго утих, и уже загорелись сбившиеся в кучки звезды. Едва туфля бонни оказалась на свободе, она подняла взгляд и призвала всех посмотреть на вечернее небо. – опять этот вездесущий большой ковш, – сказала она. – на картах каких только звезд нет, а запрокинь голову, и уткнешься в большой ковш. – это из-за огней, – пояснил джо хилл конли, – город светится. – угу, – согласилась бонни. Входя в спортивный зал мимо выстроенных в ряд светящихся тыкв и огородных пугал в школьной форме, девушки улыбались. Организаторы вечера остановили выбор на урожайной тематике. Баскетбольную площадку выстилали охапки соломы, а на заставленный стаканчиками с сидром стол из импровизированных рогов изобилия извергались тучные тыквы. Мистер лисбон был уже здесь и расхаживал по залу в галстуке апельсинового цвета, припасенном для подобных праздничных мероприятий. Сейчас он разговаривал с мистером тоновером, учителем химии.

Прибытие дочерей не произвело на него никакого видимого впечатления; впрочем, он мог и не заметить их. Прожектора над спортзалом были приглушены доставленными из школьного театра оранжевыми фильтрами, так что трибуны окутались тенями. По стенам медленно кружили отблески света, посылаемые взятым напрокат зеркальным дискотечным шаром, висящим под спортивным табло. К этому времени мы и сами прибыли на бал со своими спутницами и теперь танцевали словно бы с манекенами: наши взгляды, устремленные поверх их присборенных рукавов, неизменно утыкались в сестер лисбон. Мы видели, как они вошли, нетвердо держась на высоких каблуках. Широко распахнутыми глазами они обвели спортзал и затем, посовещавшись меж собой, оставили кавалеров в сторонке, чтобы предпринять первый из семи походов в уборную. Когда сестры появились в дверях, хопи риггс как раз ополаскивала руки. «сразу было видно, что они стесняются своих нарядов, – рассказывала она. – вслух ничего не сказали, но я-то не слепая.

В тот вечер на мне было платье с бархатным лифом и юбкой из тафты. Я и сейчас еще могу в него влезть». Только мэри и бонни собирались воспользоваться кабинками; люкс и тереза просто составили им компанию. Люкс на мгновение задержалась у зеркала, убеждаясь в собственной красоте, а тереза вообще старалась не смотреть в эту сторону. – тут нет бумаги, – донесся из кабинки голос мэри. – подкиньте немного. Люкс оторвала с десяток листков в автомате с туалетной бумагой и перебросила через дверцу. – снег пошел, – протянула мэри. «они разговаривали очень громко, – поведала нам хопи риггс.

– вели себя так, словно сами устроили этот праздник в собственном доме, но тереза все же помогла мне снять со спины приставшую к платью соринку».

Когда мы спросили, обсуждали ли сестры лисбон своих кавалеров в конфиденциальной обстановке женской уборной, хопи ответила: «мэри заявила, что счастлива уже потому, что ее парень не кажется полным дегенератом. В общем, и все, наверное. Не думаю, что мальчишки заботили их и вполовину настолько же сильно, как собственное появление на танцах. Я и сама испытывала то же, ведь я пришла туда с козявкой тимом картером». Когда девушки выплыли из уборной, танцплощадка была уже заполнена, и по всему спортзалу прохаживались парочки. Кевин хед пригласил терезу потанцевать, и вскоре они пропали в суматохе. «боже мой, я был тогда так молод, – вспоминал кевин спустя годы, – так напуган. И она тоже. Я взял ее за руку, и мы оба не знали, что делать дальше. Переплести пальцы или не стоит.

В итоге переплели. Это я помню лучше всего остального. Ее пальцы». Парки дентон помнит тщательно выверенные движения мэри, ее осанку. «в нашем танце вела она, – признался парки. – и сжимала в кулаке скомканную в шарик гигиеническую салфетку». Во время танца мэри поддерживала вежливую беседу: совсем как в старых фильмах, где молодые красавицы непременно разговаривают, вальсируя с графами. Она держала себя очень скромно, подражая одри хепберн, [24] которую обожали все женщины поголовно и вовсе не замечали мужчины. Казалось, она повторяет в уме фигуры, которые их ногам предстояло выписать на досках пола, и, не выпуская из сознания образ идеальной танцующей пары, всячески стремится не посрамить его. «ее лицо оставалось совершенно спокойным, но внутри она была напряжена, – вспоминал парки. – мускулы спины натянулись, будто струны». Когда заиграло что-то ритмичное, мэри танцевала заметно хуже.

«словно старики на свадьбах, которые вдруг решают вспомнить молодость». Люкс и трип пока не танцевали, а прогуливались по спортплощадке в поисках уединенного местечка. Бонни пошла за ними. «поэтому я тоже двинулся вслед, – рассказывал джо хилл конли. – она старательно делала вид, будто просто идет, куда вздумается, но уголком глаза непременно следила за перемещениями люкс». Они прошли толпу танцующих насквозь, помедлили немного под украшенной баскетбольной корзиной и наконец остановились у трибун. Между танцевальными номерами мистер дарид, декан по работе с учащимися, объявил начало голосования, чтобы выбрать короля и королеву бала, и когда все оглянулись на стеклянный аквариум для бюллетеней, выставленный на стол с сидром, трип фонтейн и люкс лисбон незаметно скользнули под трибуны. Бонни последовала за ними. «я уж подумал, она боится остаться наедине со мной», – рассказывал джо хилл конли.

Хоть бонни и не пригласила его за собой, он все же последовал ее примеру.

Под трибунами свет полосами падал меж рядов скамей, и в этом неверном освещении джо увидел трипа фонтейна, держащего перед лицом люкс бутылку, чтобы та смогла прочесть надпись на этикетке. – тебя видел кто-нибудь? – спросила люкс у сестры. – нет. – а тебя? – нет, – сказал джо хилл конли. Помолчали. Общее внимание было приковано к бутылке в руке трипа фонтейна. Зайчики от зеркал дискотечного шара поблескивали на поверхности стекла, подсвечивая охваченный языками пламени фрукт на этикетке. «персиковый ликер, – пояснил трип фонтейн спустя много лет, в пустыне, куда удалился, чтобы навсегда распрощаться и с алкоголем, и со всем прочим.

– женщинам такой нравится». Он купил выпивку еще вечером, предъявив продавцу липовый документ, и с тех пор таскал бутылку во внутреннем кармане. Теперь, под напряженными взглядами всех троих, он отвинтил колпачок и сделал осторожный глоток напитка, по консистенции едва уступавшего сиропу или меду. «его надо пробовать вместе с поцелуем, – объявил он и поднес горлышко бутылки к губам люкс, предупредив, – не глотай». Затем, отхлебнув еще, потянулся ко рту люкс своими напоенными персиком губами. Ее горло булькнуло сдержанным смешком. Не выдержав, люкс рассмеялась, и ручеек ликера сбежал по щеке, где был перехвачен ладонью, – затем оба посерьезнели, сблизили лица и поцеловались, одновременно делая короткие глотки. Когда поцелуй оборвался, люкс прокомментировала: «выпивка что надо». Трип протянул бутылку джо хиллу конли.

Тот было поднес ее ко рту бонни, но она отвернулась. – не хочу ни капли, – сказала она. – брось, – увещевал трип. – только попробуй. – не будь такой чистоплюйкой, – добавила люкс. В тени трибун виднелась только узкая полоса света с глазами бонни, и в серебристом отблеске они наполнились слезами. В темноту, где скрывался ее рот, джо хилл сунул горлышко бутылки. Подернутые влагой глаза расширились. Щеки надулись. «только не глотай», – скомандовала люкс, и затем джо хилл конли выпустил содержимое собственного рта в губы бонни. Он признался, что на протяжении всего поцелуя бонни не разжимала зубов, храня веселую ухмылку, присущую черепам.

Персиковый ликер переходил туда-сюда, из одного рта в другой, но потом джо почувствовал, что она глотает, расслабившись.

Спустя годы джо хилл конли похвалялся, будто способен распознать эмоциональную природу женщины по вкусу ее рта, и настаивал, что эта догадка впервые осенила его в тот вечер под трибунами, рядом с бонни. В поцелуе он оказался способен, по его же словам, прочувствовать всю сущность девушки, словно бы ее душа покинула тело через губы, как полагали мыслители эпохи возрождения. Сначала он испробовал патоку ее жевательной резинки «чап-стик», затем ощутил печальный привкус брюссельской капусты времен ее последней трапезы, и после того – пыль одиноких вечеров и вкус солоноватых слез. Персиковый ликер растворился в соках ее внутренних органов, чуточку кисловатых от неизбывной печали. Порой ее губы странно холодели, и, приоткрыв веки, джо обнаружил, что бонни целовалась с вытаращенными от ужаса глазами. После этого ликер принялся сновать туда и обратно. Мы интересовались, не шептались ли парни каждый со своей девушкой и не спрашивали ли о сесилии, но оба ответили отрицательно. «я не хотел испортить хороший вечер», – признался трип фонтейн. А джо хилл конли ответил философски: «есть время говорить и время молчать». Даже изведав вкус таинственных глубин во рту бонни, он не предпринял попытки докопаться до сути, поскольку не хотел, чтобы поцелуй прекратился.

Мы видели, как девушки вылезали из-под трибун, одергивая платья и вытирая губы. Люкс раскачивалась в такт музыке. Вот тогда-то трип фонтейн и пригласил ее танцевать, чтобы по прошествии лет признаться: бесформенное платье только распалило его. «сразу видно, насколько же она стройна под слоями этой мешковины. Я сам был не свой». Бал продолжался и девушки понемногу свыклись со своими нарядами, научились двигаться в них. Люкс обнаружила, что, выгнув спину, может натянуть платье на груди. Мы проходили рядом с сестрами всякий раз, как находили предлог, и под эту лавочку по двадцать раз посетили туалет и выпили по двадцать стаканчиков сидра каждый. Мы пытались отвлечь ребят, чтобы и самим побывать в их роли, но те ни на минутку не хотели оставить сестер. Когда голосование было завершено, мистер дарид воздвиг портативную сцену и объявил имена победителей. Все понимали, что королем и королевой бала могут стать только трип фонтейн и люкс лисбон, и даже девочки в платьях по сотне долларов аплодировали паре, прокладывавшей путь к пьедесталу. Потом они танцевали, и все мы тоже танцевали, набравшись мужества выманить-таки партнерш у хеда, конли и дентона.

К тому времени сестры лисбон уже раскраснелись, под мышками у них проступили темные пятна, а из-за высоких воротов поднимались теплые волны. Мы сжимали их потные ладошки, вращая партнерш под зеркальным шаром. Мы потерялись в просторе их платьев и затем обрели себя вновь, мы стискивали их тела и вдыхали аромат их напряжения. Некоторые из нас, расхрабрившись, сплетали с ними ноги, словно бы случайно прижимаясь агонизирующим пахом к бедрам девушек. В схожих платьях сестры лисбон вновь обрели единство; они плыли из одних объятий в другие, улыбаясь, повторяя: спасибо вам, спасибо. Случайная нитка зацепилась за браслет на часах дэвида старка, и пока мэри распутывала ее, тот спросил: – неплохо здесь, правда? – так хорошо мне еще не бывало нигде, – был ответ. Мэри сказала чистую правду. Никогда прежде сестры лисбон не казались такими веселыми, не были столь открыты, не говорили с таким жаром. После очередного танца, когда тереза и кевин хед отошли к дверям глотнуть свежего воздуха, тереза спросила: – что вас, парни, заставило вытащить нас сюда?

– о чем это ты? – не понял кевин.

– ну, вы это просто из жалости, так ведь? – вот еще. – врешь. – по-моему, вы очень красивые. Из-за этого. – мы и вправду кажемся такими дурочками? – кому? Тереза не ответила, только высунула руку в дверной проем, ловя дождевые капли. – сесилия и верно казалась странноватой, но мы не такие.

– и, помолчав: – мы просто хотим жить. Если нам, конечно, позволят. Позже, направляясь к машине, бонни остановила джо хилла конли, чтобы вновь посмотреть на звезды. Облака не оставили ни единого просвета. Пока они стояли, обратив взоры к бесцветному небу, она спросила: – ты веришь в бога? – ага. – я тоже. Было уже десять тридцать, и девушкам оставалось не более получаса на обратный путь. Танцы подходили к концу, и автомобиль мистера лисбона уже вырулил со стоянки, направляясь домой. Кевин хед и тереза, джо хилл конли и бонни, парки дентон и мэри собрались у «кадиллака», но люкс и трип все не появлялись.

Бонни сбегала в спортзал поискать их, но нигде не смогла найти. – может, они отправились домой с твоим отцом? – предположил парки дентон. – сомневаюсь, – сказала мэри, вглядываясь во тьму и теребя измятый корсаж платья. Предпочтя легкость ходьбы комфорту, девушки скинули туфли на каблучках и рассеялись по стоянке; они заглянули меж рядами машин и осмотрели даже площадку с флагштоком, на котором в день смерти сесилии флаг спустили до середины шеста, – стояло лето, и траурного знака не заметил никто, кроме подстригавших газоны работников. Лучившиеся счастьем какие-то минуты назад, девушки вдруг посерьезнели и напрочь забыли о кавалерах. Они двигались единой группой, временно расходясь и вновь собираясь вместе. Они поискали у театра, за научным крылом и даже во внутреннем дворике с установленной в память о лоре уайт статуей девочки, чья бронзовая юбка уже начала покрываться патиной. Швы от сварки пересекали широкие запястья, и в этом виделся определенный символ, но сестры лисбон не заметили его или, в любом случае, ничего не сказали, вернувшись к машине около десяти пятидесяти. Им надо было спешить домой.

Поездка прошла по большей части в молчании.

Джо хилл конли и бонни сидели сзади, рядом с кевином хедом и терезой. Парки дентон вел машину, впоследствии сожалея, что это лишило его возможности предпринять кой-какие шаги в отношениях с мэри. Впрочем, сама она всю дорогу до дома провела, поправляя прическу и не сводя взгляда с внутреннего зеркальца. Тереза пыталась остановить сестру: – брось ты. Мы все равно погибли. – люкси погибла. Но не мы. – у кого-нибудь есть леденцы или жвачка? – спросила бонни. Таковых не нашлось, и она повернулась к джо хиллу конли.

Пристально посмотрев на его, она рукой зачесала ему челку на левую сторону. – так-то лучше, – сказала она. И теперь еще, почти два десятка лет спустя, те немногие остатки волос, которыми может похвастать джо, зачесаны налево незримыми пальцами бонни. Когда машина остановилась перед домом лисбонов, джо хилл конли в последний раз поцеловал бонни, и та не стала противиться. Тереза подставила щеку кевину хеду. Сквозь запотевшие стекла ребята оглядели дом. Мистер лисбон уже вернулся, и в хозяйской спальне горел свет. – мы проводим вас до дверей, – сказал парки дентон. – не надо, – возразила мэри. – почему это? – не надо, и все. – она вышла, даже не пожав ему руки на прощание.

– мы действительно отлично провели время, – произнесла сзади тереза. Бонни же шепнула на ухо джо хиллу конли: – ты мне позвонишь? – обязательно. С легким скрипом открылись дверцы. Девушки выбрались наружу, оправили на себе платья и зашли в дом. Дядюшка такер как раз выходил в гараж за очередной порцией пива из холодильника, когда к дому лисбонов, двумя часами позднее, подкатило такси. Он видел, как из машины вылезла люкс, отыскавшая в сумочке пятидолларовую бумажку; по пять долларов каждой из дочерей выдала миссис лисбон вечером, перед их отправлением на школьный бал. «всегда следует иметь при себе деньги на такси», – гласил ее афоризм, хотя тем вечером девушки единственный раз получили разрешение покинуть дом и, следовательно, с тех пор не нуждались в подобных истинах. Люкс не стала дожидаться сдачи. Она шла к дому, приподняв подол платья и поглядывая по сторонам. Спина ее плаща была измазана белым.

Входная дверь распахнулась, и на крыльцо вышел мистер лисбон.

Уже без пиджака, но все еще с оранжевым галстуком на шее. Он сошел по ступеням и встретил люкс на полпути к дому. Люкс начала оправдываться, разводя руками; когда же мистер лисбон оборвал ее излияния, она низко опустила голову и неохотно кивнула. Дядюшка такер не смог припомнить, когда же к сцене на крыльце присоединилась миссис лисбон. Внезапно, однако, он сообразил, что слышит звучащую где-то музыку, и, переведя взгляд на дом, увидел миссис лисбон, замершую в освещенном проеме двери. Она была одета в простой, без украшений халат и держала в руке стакан с каким-то напитком. Из-за ее спины доносилась торжественная музыка с грозными раскатами органа в сопровождении ангельского журчания арф. Приступив к выпивке еще в полдень, дядюшка такер почти успел прикончить упаковку пива, употреблявшуюся им ежедневно. Выглядывая из ворот своего гаража, он совсем расчувствовался и заплакал, ибо музыка заполнила, казалось, всю улицу, напитав ее живительным потоком.

«такую ставят, когда кто-то умирает», – пояснил он. То была церковная музыка, одна из грампластинок, которые миссис лисбон обожала слушать по воскресеньям, ставя их снова, и снова, и снова. Мы знали об этом из дневника сесилии («воскресное утро. Мама опять гоняет эту чепуху»), и спустя месяцы, когда лисбоны съезжали, мы нашли все три пластинки в груде оставленного у обочины мусора. Альбомы – перечисленные нами в «списке вещественных свидетельств» – включают в себя «песни веры» тайрона литтла и вокальной группы «беливерс», [25] «вечный восторг» в исполнении хора баптистов толедо и «возносим тебе хвалу», записанный хором «гранд-рапидс госпелерс». [26] на обложке каждого из них пучки солнечных лучей пронзают облака. Эта та самая музыка, на которую натыкаешься порой, крутя ручку настройки приемника, между записями «мотаун» [27] и рок-н-роллом: так сказать, «путеводный свет в царстве тьмы», хуже не бывает ничего. Хор тянет сладкие ноты, гаммы поднимаются к гармоничным крещендо, заполняя уши липкой патокой. Недоумевая, кто же слушает подобную музыку, мы всегда воображали себе одиноких вдов в домах для престарелых или пасторских домочадцев, с улыбками передающих друг другу блюдце с ломтиками ветчины.

Ни разу не мнилось нам, как эти благочестивые голоса, возносясь все выше, проникают сквозь щели в полу, стремясь напоить благодатью убежища коленопреклоненных сестер лисбон, упорно сводящих пемзой мозоли с пяток. Отец муди слышал эту музыку, когда несколько раз заглядывал на чашечку кофе к лисбонам по утрам в воскресенье. «она не в моем вкусе, – позже признался он. – я предпочитаю более величественные вещи. „мессию“ генделя, скажем. Или моцартовский „реквием“. А подобные, с позволения сказать, вещи вполне можно услышать в любом протестантском жилище». Музыка изливалась на улицу, а миссис лисбон так и стояла в дверях. Мистер лисбон проводил дочь к дому. Люкс поднялась по ступеням и пересекла крыльцо, но мать не позволила ей войти. Миссис лисбон произнесла что-то, не достигшее ушей дядюшки такера.

Люкс открыла рот. Миссис лисбон наклонилась к лицу дочери и вновь застыла без движения.

«дыхнуть попросила», – пояснил нам дядюшка такер. Проверка длилась секунд пять, не более, прежде чем миссис лисбон занесла руку, чтобы влепить люкс пощечину. Та сжалась, ожидая удара, но он не последовал. Миссис лисбон так и стояла над дочерью с занесенной рукой, оглядывая погруженную во тьму улицу за своим порогом, будто за нею наблюдали сейчас сотни глаз, а не только дядюшка такер. Мистер лисбон тоже обернулся. И люкс. Втроем они глядели на почти лишенную огней округу, где капли все еще срывались с деревьев, а машины видели уже по третьему сну в гаражах и под навесами; моторы тихонько гудели всю ночь, остывая. Семейная группа провела довольно продолжительное время, не шевелясь. Затем рука миссис лисбон безвольно опустилась, и люкс увидела в этом шанс на спасение. Она прошмыгнула мимо матери, чтобы бегом устремиться вверх по лестнице, к себе в комнату. Только годы спустя мы узнали, что в действительности произошло с люкс и трипом фонтейном в ту ночь. Даже и тогда трип поведал нам это с чрезвычайной неохотой, настаивая, следуя букве «двенадцати ступеней», [28] что стал теперь совсем другим человеком.

Потанцевав в качестве короля и королевы бала, трип и люкс пробрались сквозь толпу аплодирующих подданных к той самой двери, где тереза с кевином хедом стояли, наслаждаясь вечерней прохладой. «мы были разгорячены танцем», – рассказывал трип. Люкс все еще носила на голове тиару «мисс америки», возложенную туда мистером даридом. Через грудь каждого была переброшена алая лента, знак королевской власти. – что будем делать теперь? – спросила люкс. – все, чего только захотим. – я имею в виду, как король и королева. От нас требуется еще что-нибудь? – да все уже.

Мы танцевали. Нам выдали по ленте. Это только на сегодняшний вечер, – недоумевал трип. – а я уж думала, это на весь год. – ну да, в общем. Но делать ничего не нужно. Люкс с этим смирилась. – по-моему, дождь кончился, – сказала она. – пошли погуляем, – предложил трип фонтейн. – я лучше останусь.

Скоро уже ехать обратно. – мы будем поглядывать на машину.

Без нас все равно не уедут. – а мой папа? – спросила люкс. – скажешь ему, что пошла убрать корону в шкафчик. Моросить действительно перестало, но воздух был еще влажен, когда они пересекли улицу и, рука в руке, вышли на бейсбольное поле, сырое после дождя. – посмотри на этот дерн, – показал трип фонтейн. – именно здесь я сегодня и уложил того парня. Перехват корпусом. Они прошли отметку в пятьдесят, потом в сорок и вышли в концевую зону, откуда никто не смог бы увидеть их. Белая полоса, позднее замеченная дядюшкой такером, была следом от меловой разметки, отпечатавшейся на расстеленном плаще.

Когда они занялись любовью, по полю порой скользили огни от автомобильных фар, высвечивавших отметки на столбике. Спустя какое-то время люкс произнесла: «я всегда все порчу. Такая уж родилась», и начала всхлипывать. Рассказав нам об этом, трип фонтейн мало что смог добавить. Мы спросили, посадил ли он ее в такси, но трип покачал головой. «в ту ночь я отправился домой пешком. Мне было наплевать, как она доберется. Я просто ушел». Немного погодя: «это ужасно. Ну, то есть она мне нравилась.

Очень нравилась. Просто в тот момент меня затошнило от нее». Что же до остальных ребят, то они провели остаток ночи, разъезжая по окрестностям. Проехали мимо «маленького клуба», мимо «клуба яхтсменов», мимо «охотничьего клуба». Они миновали центр, где витрины уже сменили приуроченное к хэллоуину оформление на экспозиции в честь дня благодарения. В половине второго, не в состоянии перестать думать о девушках, чье присутствие незримо наполняло салон автомобиля, они решили в последний разок проехать мимо дома лисбонов. Сделав краткую остановку, чтобы джо хилл конли смог облегчить под деревом мочевой пузырь, промчались по кадье-стрит, вдоль ряда домиков, некогда служивших бараками для нанятых на лето рабочих. «кадиллак» проскочил участок, где когда-то стояло одно из самых крупных наших поместий, чьи фигурные сады давно уж были застроены домами из красного кирпича, с дверями под старину и громадами гаражей. Они повернули на джефферсон-стрит, проехали мимо военного мемориала и выкрашенных черным цветом парадных ворот усадьбы последних наших миллионеров и в полном молчании приблизились к обиталищу девушек, наконец-то обретших реальность в их глазах. Здесь они увидели свет, зажженный в одной из спален наверху. Парки дентон поднял ладонь, чтоб об нее по очереди хлопнули остальные.

«в самое яблочко», – сказал он.

Ликование, однако, длилось недолго. По одной простой причине: еще до того как машина остановилась у дома, парни уже осознали случившееся. «я задохнулся вдруг при мысли, что девчонки никогда в жизни больше не выйдут на свидание, – спустя годы рассказал нам кевин хед. – старая кляча опять засадила их под замок. Не спрашивайте, как я это узнал. Просто понял, и все». Задернутые оконные шторы походили на сомкнутые веки, а брошенные клумбы придавали дому нежилой вид. Тем не менее в том окне, где еще горел свет, мелькнула чья-то тень. Рука отодвинула штору, открывая взорам желтоватое пятно воззрившегося в уличную тьму плоского лица – бонни, мэри, терезы или даже самой люкс. Парки дентон коротко просигналил (последняя безнадежная попытка), но едва к стеклу прижалась девичья ладонь, как свет в окне погас.

«призывники «косят» от армии, изучив симптомы болезней в.

25 фев 2014. Чтобы не пойти в армию, некоторые парни режут вены и не могут сосчитать пальцы на руке, а кто-то, наоборот, просится на службу.

Вены on tumblr.

#вены#руки#запястье#arm#hand#veins#arm veins#wrist · 29 notes. Feelingmyselfasdope. #руки#вены · 30 notes. Jannes-mars. #небо#дерево# жизнь#вены#ночь#красота#цвет#вселенная#вдохновение#картинки# подборка#душа#night#galaxy#infiniti#colorful#beautiful#trees#life#cool# pictures#inspiration.

Спецэффекты: как создать эффект порезанных вен.

15 фев 2016. Привет! Сегодня я покажу вам как без профессионального грима создать имитацию порезанных вен. Композиция "in a heartbeat" принадлежит исполнителю kevin macle.

Как сделать поддельные порезы.

Как сделать поддельные порезы. Поддельные порезы используются во время маскарада на хэллоуин, съемок фильмов, спектаклей и любых других ко.

Приложение для редактирования рисунков и изображений.

Установите приложение, которое позволит применять сложные функции редактирования photoshop прямо на мобильном устройстве. Photoshop mix позволяет вырезать и объединять элементы из разных изображений, смешивать слои и применять стили на устройствах iphone, ipad или android при.

По запросу «картинки вены резаные» нашлось 94578 фото